WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 |

«Этика свободного рынка Овадья Шохер ©2003–2008 Овадья Шохер Все права защищены Содержание Манипулирование цифрами Юридические лица ...»

-- [ Страница 1 ] --

Этика свободного рынка

Овадья Шохер

©2003–2008 Овадья Шохер

Все права защищены

Содержание

Манипулирование цифрами

Юридические лица

Развитые страны не злоупотребляют свободой торговли

Многонациональный не значит хищный

Мегакорпорации не монополисты

Концентрация

Бюрократия или коррупция – единственные альтернативы

свободному рынку

Государство не должно контролировать банковскую

систему

Административная деятельность при анархо-социализме

Производственная иерархия не препятствует свободе....62 Рабство

Кооперативы

Рабочий контроль

Запрет ростовщичества

Ограничение прав собственности

Право на интеллектуальную собственность

Ценовой механизм

Международное распределение зарплат

Золотой миллиард

Организованные требования по зарплате

Безработица

Непропорциональное распределение богатств...............141 Благотворительность

Наследование

Равенство

Эффективные рынки преодолевают несправедливость.169 Свободный рынок – самое эффективное социальное устройство

Манипулирование цифрами Социалисты статистически демонстрируют, что либерализация уменьшает рост ВВП, и в качестве примера приводят Мексику. Скорее всего, это происходит из-за ненадежности статистики в закрытых и импортозамещающих экономиках с регулируемыми ценами. В подобных условиях почти нет данных о сером и черном рынках, так что статистикой можно манипулировать ради политической выгоды. Корень проблемы со статистикой – фиксированные цены и обесцененная валюта. Дерегулирование социалистической экономики выводит на свет ее единственную работающую сферу



– черный рынок, и тогда обнаруживается, что реальные результаты ниже, чем того хочет пропаганда.

Единственный настоящий минус либерализации (и социалисты это часто показывают) – рост цен на предметы первой необходимости: пищу, жилье и электричество. Но дело в том, что в регулируемой экономике эти цены искусственно занижаются, что создает крупные перекосы и затрудняет долговременный рост. Хотя рост цен сразу же сказывается на беднейших слоях, он стимулирует производство, создает основанную на борьбе за качество диверсификацию, которая раньше подавлялась едиными низкими ценами, и укрепляет среднее звено экономики – если, конечно, государство не превратилось в коррумпированную олигархию или социализм.

Низкая скорость роста даже естественна для периода реструктуризации, когда импортная конкуренция банкротит старые, неэффективные производства, а более эффективные новые еще в зачаточном состоянии. Это свидетельствует о высокой прочности рыночной экономики, которая растет даже в периоды реструктуризации и на фоне преувеличенных данных за предыдущий период.

В странах с надежной статистикой социалисты всеми силами ищут индикаторы, способные подтвердить их утверждения. Даже взрывной рост американской телекоммуникационной индустрии после отмены монополии ATT можно поставить под сомнение, если вместо объема оказанных услуг оперировать объемом продаж. Когда стоимость междугородных звонков упала в сто раз, сторонникам регулирования очень просто указать на замедление темпов роста, если оно будет выражено в денежном, а не фактическом выражении.

Случайная корреляция дерегулирования с замедлением роста возможна. Экономическая либерализация обычно идет вслед за политической, которая, в свою очередь, подстегивается ростом благосостояния, когда люди, удовлетворив основные потребности, ищут духовных – в первую очередь свободы.

Либерализация как политика часто совпадает с нижней точкой циклического экономического роста.

Считается, что Североамериканское соглашение о свободной торговле наводнило Мексику американским импортом и ввело в стагнацию местную промышленность, особенно сельское хозяйство. Это популярный, но спорный взгляд, ведь американские товары стоят больше, чем местные мексиканские. Кроме того, нет ничего плохого в том, что правительство Мексики или США субсидирует сельскохозяйственный экспорт. Кто осудил бы правительство Японии, субсидирующее экспорт в Мексику телевизоров?

Наблюдатели часто исключают из торгового баланса рабочую силу – главный экспортный товар Мексики. Многие мексиканцы работают в США и отправляют домой часть зарплаты. Это обстоятельство делает американо-мексиканскую торговлю гораздо более прочной. Американские инвестиционные капиталы, становясь мексиканской зарплатой, используются для оплаты большинства импортных товаров, которые, таким образом, превращаются в чистую прибыль местной экономики, не требующую адекватного экспорта.

Импортируются в основном товары, либо не доступные на внутреннем рынке, либо повышенного качества, так что внутреннее производство не страдает.

Согласно данным организации CEPAL, между 1945 и 2002 годами уровень бедности в Латинской Америке возрос с 35% до 49%. Это схоластический метод подмены предмета обсуждения.

В этот период поднялась и граница бедности, так что бедные 2002 года – богачи в сравнении с бедными 1945-го. Далее, экономика стран третьего мира не является технологически ориентированной; успехи в медицине привели к сильному увеличению числа необразованного населения, вследствие чего показатель ВВП на душу населения резко пошел вниз, хотя ВВП в абсолютном выражении вырос.

Аналогичным образом сторонники социального государства аргументируют, что в США уровень бедности в послевоенный период увеличился более чем на 15%. Но он растет потому, что растет граница бедности, подобному ослу и морковке.

Очень популярен следующий ошибочный аргумент:

поскольку различные категории рабочих сохраняют только часть добавленной стоимости, а остаток отходит капиталистам и участвующему в прибылях топ-менеджменту, прирост добавленной стоимости всегда превышает потребности потребителей. Тот факт, что предприниматели и не получают прибыль натурой, и не платят таким способом рабочим, должен раскрыть наивным социалистам глаза на то, что более-менее вся добавленная стоимость продана, преобразована в деньги, и потому никак не может превышать спрос.

Да, обычно инвесторы не нуждаются в товарах, производимых на своих заводах, но точно так же и рабочим не нужно оборудование, которое они производят. Инвесторы получают свою часть добавленной стоимости в виде оборудования. Заводы всего лишь производят достаточное число потребительских товаров для удовлетворения спроса рабочих, и значительного перепроизводства при этом не возникает.

Прибыли фондового рынка создают дополнительный спрос на товары, что несколько осложняет ситуацию, однако в свободной рыночной экономике перепроизводство в любом случае невозможно. Покупателей можно найти для любых произведенных товаров, пусть иногда и со скидкой или, при неправильном менеджменте, ниже себестоимости.

В США зарплаты в производственном секторе снизились с 46% добавленной стоимости в 1966 году до менее чем 20% в 1990-х годах. Это не означает, что остаток присваивают капиталисты. Привыкший к изобилию потребитель покупает товары не только из-за их функциональности и полезных качеств, но также ради их инновационных свойств либо в ответ на грамотный маркетинг. В результате основным компонентом добавленной стоимости стали непроизводственные затраты.

Из-за особенностей американской экономики эти данные могут вводить в заблуждение: бльшая часть потребляемых местной промышленностью ресурсов импортируется и оплачивается непроизводственным экспортом. Поскольку статистика не учитывает зарплаты иностранных рабочих, импортные сырье и оборудование искусственно снижают компонент зарплаты.

В зависимости от выбранного статистического метода рост сложности производства может понижать соотношение зарплаты к добавленной стоимости. Если на каждом этапе производства 20% добавленной стоимости отходит рабочей силе, а остальное поставщикам, то после пяти этапов доля рабочей силы в добавленной стоимости составит 70%.

Социалисты утверждают, что социализм в действии демонстрирует Швеция. На самом деле, ровно наоборот.

Социалисты часто путают высокие цены и высокий уровень жизни. У Швеции есть одно преимущество: ее не затронули европейские войны. У нее невысокие военные расходы, образованное и трудолюбивое население, значительные природные ресурсы. Однако шведская экономика изношена, она основана на обработке местных природных ресурсов и производстве надежных товаров, таких как подшипники, оружие, автомобили, телефонное оборудование. Хрупкий спрос на такие товары стимулируется потребительскими привычками, а не технологическими преимуществами самой экономики. В этом смысле шведская экономика вовсе не такая социалистическая, как многие думают; соотношение доходов между 10% самых богатых шведов и 10% самых бедных составляет 1 к 7.





Считается, что рост зарплат связан с ростом требований к рабочим. Этот аргумент вряд ли применим к европейским социальным государствам с их постоянным снижением рабочего времени и требований, однако он имеет смысл в контексте американской экономики. Впрочем, даже там беспокойство путают с усталостью. Люди боятся отстать от других из-за образа жизни, и уже это вызывает рабочую усталость.

Когда оппоненты либерализма не находят аргументов даже в статистике, они часто обращаются к эмоциям. Им содействует пресса, сгущая краски и создавая впечатление, что проблем все больше и больше. Но факты говорят об обратном. Несмотря на криминальные сводки, сегодня уровень городской преступности ниже, чем в патриархальных сельских обществах двести лет назад. «Рост» преступности объясняется расширением списка составов преступления и преследованием тех, на кого раньше не обращали внимания. Хотя современную экономику часто критикуют за высокий темп, работа на конвейере сегодня гораздо спокойнее и физически, и морально, чем в доиндустриальную эпоху.

Юридические лица Поскольку юридическое лицо не имеет свободы выбора, но является инструментом своих владельцев, это накладывает на них ряд обязательств. В отличие от родителей, которые не всегда отвечают за своих детей, владельцы юридического лица должны нести полную ответственность за действия, совершенные от его имени. Тот факт, что юридическое лицо управляется менеджером, наделенным свободой выбора, не снижает ответственность его владельца. Менеджер является лишь доверенным лицом акционеров, и они несут полную ответственность за действия своего представителя. Ограничение ответственности юридических лиц имеет самые различные негативные последствия: потеря акционерами интереса в контроле над компанией, спекулятивные инвестиции в рискованные и спорные предприятия, прямое злоупотребление путем создания юридических лиц с целью ограничения личной ответственности. Регистраторы часто в открытую рекламируют корпорации как способ избежать личной ответственности.

Отсутствие контроля над собственником ведет к нарушению прав человека, экологической безответственности, мошенничеству и коррупции. Ограничение ответственности провоцирует вовлечение бизнеса в потенциально выгодные, но рискованные и опасные предприятия. Ограничение ответственности в очень большой степени отвечает за возникновение мегакорпораций и фондовых мыльных пузырей.

Если бы акционеров компании «Энрон» заставили платить по ее долгам, это бы серьезно снизило спекуляции и перевело внимание инвесторов на небольшие семейные компании, которые они знают лично.

К корпорациям нужно относиться как к опасным животным, как к инструментам, но никак не игровым фишкам, чья утраченная стоимость – единственная потеря для владельца при неудаче. Ответственность собственников можно ограничить за счет страхования, а не юридическими способами, которые развились в коррумпированных государствах в результате корпоративного лоббирования. Ограниченная ответственность собственников позволила корпорациям получить огромное преимущество над людьми. Гражданин не может утверждать, что если он виновен в ДТП, приведшем к смерти человека, то его ответственность ограничена стоимостью автомобиля. Но стоит превратить автомобиль в корпорацию без дополнительного имущества, как закон тут же соглашается с подобным утверждением.

Подвергая корпорации финансовым и правовым ограничениям, сходным с гражданскими, справедливо будет предусмотреть определенную степень участия корпораций в делах государства, поскольку налогообложение неотделимо от представительства. На данный момент такое участие осуществляется путем лоббирования. Его необходимо легитимизировать, корпорации должны получить право голоса по всем вопросам, которые их касаются. Так, они не могут голосовать за объявление войны, поскольку не рискуют своей жизнью. Впрочем, даже здесь можно возразить, ведь война может привести к разрушению корпорации. Какие-то предприятия, связанные с войной, могут за нее проголосовать, но большинство компаний традиционно придерживается консервативной и пацифистской политики.

Чтобы предотвратить создание компаний только для получения права голоса в парламенте, голосующий вес компании должен быть пропорционален выплаченным ею налогам. Представительство, основанное на налогах, будет справедливым.

Если к корпорациям подходить как к трестам, по сути группам собственников, тогда вместо корпоративного голосования можно создать еще одну палату парламента, члены которой будут избираться на основе налогов. Этот подход не отличается безупречностью: создание рабочих мест и добавленной стоимости тоже важны как потенциальные критерии парламентарного представительства корпораций, но налоги – разумный и прозрачный подход.

Развитые страны не злоупотребляют свободой торговли Развитые страны не устанавливают правила международной торговли, но выступают за отсутствие правил и ограничений. Собственно, это и называется свободным рынком.

Никто не заставляет страны третьего мира экспортировать сырье и импортировать передовые товары и услуги. Никто не запрещает им развивать технологии и покупать лицензии. На мировых рынках доступно сколько угодно капиталов под низкие проценты.

При одних и тех же правилах игры мирового рынка почти вся Юго-Восточная Азия быстро развивается, а Западная Азия и почти вся Африка остались далеко позади. Трудовая этика, сформированная натуральным сельским хозяйством, недостаточна для вхождения в современную экономику. Кочевая жизнь тоже не предрасполагает к систематическому труду.

Условия для развития хорошо известны: уважение к образованию и собственности, трудовая этика и политическая стабильность. В обществах, уважающих собственность, всегда ценится жизнь. В них низкий уровень преступности, они стабильны политически. Для полной идиллии добавим также справедливые суды, прозрачные законы и некоррумпированную бюрократию, однако все это возможно только на поздней стадии развития, когда только лишь низкие зарплаты уже не обеспечивают конкурентное преимущество. К развитию способна практически любая страна с разумным правительством, если только она не вчера миновала кочевую стадию.

Страны третьего мира более ревностно оберегают свои рынки от экспорта развитых экономик, чем другие страны. Если на Западе таможенный сбор обычно составляет 10–15%, то неразвитые страны возводят многочисленные барьеры: высокие пошлины, НДС, сложное импортное законодательство, преференции в тендерах, патриотизм потребителей и коррупция.

Развитые страны более чувствительны к свободным торговым соглашениям, ведущим к потере неквалифицированных рабочих мест, на которых раньше трудились активные и бедные избиратели. В странах третьего мира почти не производятся те товары, которые они импортируют, и эти товары увеличивают потребление без потери занятости. Импортные товары часто служат образцом для местных предпринимателей, начинающих выпуск аналогичной продукции после формирования спроса. Импорт банковских услуг предоставляет местной экономике недорогие кредиты.

Неразвитые страны не могут сами производить сложные товары с высокой добавленной стоимостью, потому что эту стоимость добавляют инновации и квалифицированная рабочая сила, недоступные в этих странах. Пример Японии показывает, что при должном желании и правильном управлении этот барьер можно преодолеть за одно поколение.

Страны третьего мира создали картели и навязывают монопольные цены на нефть, алмазы, уран и бокситы, не встречая ни особого сопротивления, ни торговых контрмер.

Развитые страны просто не могут создавать картели: компаний слишком много, и какие-то из них всегда будут продавать дешевле. Точно так же они не могут заставить страны третьего мира продавать сырье по нерентабельной цене: импортеры начнут предлагать поставщикам более высокие цены и приведут их в соответствие со спросом.

Может показаться странным, но импортные квоты часто служат интересам иностранных экспортеров и бьют по внутренним потребителям, поскольку ведут к повышению цен.

Пошлины на сырье, главный импортируемый товар развивающихся стран, ничтожно малы. Пошлины на импорт из стран третьего мира обычно недискриминационны.

Импортируемые товары обычно настолько дешевы, что пошлина с трудом покрывает государственные расходы на таможенные процедуры. Из стран третьего мира товары часто импортируются по заниженной инвойсной цене, что невозможно в развитых странах с прозрачной бухгалтерией. Пошлины не в состоянии снизить спрос и защитить отечественное производство от конкуренции со стороны экономик с низкими зарплатами.

Дешевый импорт вытесняет низкотехнологичные отрасли местной промышленности. Американские производители были вынуждены начать производство качественной и модной одежды, чтобы выиграть конкуренцию с импортом.

Сталелитейная промышленность, лишенная пространства для развития и задушенная высокими зарплатами, навязанными профсоюзами, была свернута. Многие отрасли сохранили только операции с высокой добавленной стоимостью, а простые производства перевели за границу. Неэффективные рабочие в развитых странах протестуют против свободной торговли, потому что не смогут найти работу в современных отраслях и будут вынуждены либо переучиваться, либо соглашаться с понижением зарплаты. Развитым экономикам свободная торговля необходима, поскольку она постоянно выдавливает низкоэффективные отрасли и поддерживает давление в сторону непрерывного развития, а примитивные отрасли просто переводятся в неразвитые страны.

Передовые отрасли промышленности с высокой добавленной стоимостью обогащают развитые страны, но никак не обедняют развивающиеся, которые покупают современные товары для повышения трудоспособности и качества жизни.

Будь это телевизоры, самолеты, программное обеспечение или оружие, потребители в странах третьего мира часто предпочитают более современные импортные товары более дешевым местным. Выбор может быть спорным, но это свободный выбор. Правительства стран третьего мира точно так же делают иррациональные покупки, движимые политическими амбициями, невежеством или финансовой безответственностью.

Развитые страны получают от экспорта в неразвитые слишком небольшой доход, чтобы институционализировать злоупотребление таким экспортом наподобие коммерческих войн.

Многонациональный не значит хищный Мегакорпорации нередко ведут себя более хищно дома, чем за границей. Дома они манипулируют политиками, добиваясь налоговых льгот, таможенных барьеров и монополий.

Однако проблема не в размере корпораций, а в коррупции демократического государства и терпимости общества к коррупции и непрозрачным законам. Стоит ограничить право государства произвольно регулировать экономику, и лоббирование тут же исчезнет. Источники коррупции – правители, а не корпорации.

Лоббистское влияние мегакорпораций на правительства и международные органы довольно высоко потому, что мелкая рыба не имеет доступа к высшим эшелонам, однако это лоббирование очевидно для всех и пресекается. Если анархистам удастся ограничить лоббирование мегакорпораций, то бюрократы просто начнут брать менее заметные взятки со средних компаний. Коррупцию в высших эшелонах искоренить невозможно, потому что ставки слишком высоки, законы на таком уровне неэффективны, все решения принимаются произвольно, а доказать факт взятки крайне сложно.

Даже крупнейшие компании не могли бы победить более мелкие или не так хорошо лоббируемые, если бы не имели через парламент доступа к законодательству, в том числе налоговому.

Без подавления конкуренции мегакорпорации не смогут навязать свои условия ни потребителям, ни рабочим.

Капитализм не способствует государственному регулированию;

напротив, регулированию противостоят сами рынки, предотвращая сползание к социализму. Коррупция и лоббирование процветает только тогда, когда государство подавляет рыночные механизмы с помощью налогов и регулирования.

Многонациональные и международные финансовые организации часто обвиняют в присвоении власти в странах третьего мира. Если это и так, то это вовсе не плохо: да, в чем-то эгоистичное, но в основном цивилизованное, образованное, терпимое, либеральное корпоративное руководство лучше, чем самовлюбленные милитаризованные фанатики, что находятся у власти во многих странах с примитивной экономикой, население которых борется за выживание.

Обвинение в корпоративной кабале не вяжется с ростом налогов, мощным регулированием, либерализацией иностранной торговли, минимальной заработной платой и другими социальными программами. Путем лоббирования, корпорации только компенсируют вред, причиненный их бизнесу популистскими правительствами.

Современные доктрины о неприкосновенности границ и национальном суверенитете над ресурсами обогащают диктаторов неизмеримо больше, чем любая взятка. Конкуренция между иностранными компаниями за внутренние ресурсы страны обеспечивает таким правителям всю необходимую силу на переговорах с этими компаниями. Если диктаторы кого-то и послушают, то скорее собственный электорат, чем соперничающих друг с другом иностранцев.

Страны, лишенные природных ресурсов, привлекают инвесторов другими способами: низкими зарплатами, отсутствием трудового законодательства, низкими экологическими нормами. При росте зарплат и расширении регулирования инвесторы перемещаются в страны с менее обременительными условиями. Если это называть корпоративным контролем над местной экономикой, то он вряд ли больше, чем когда потребители ищут лучших цен и обслуживания.

Корпорации передают бльшую часть прибыли от таких перемещений своим потребителям путем снижения цен. Хотя многие левые организации требуют установить контроль над иностранными зарплатами и экологической политикой многонациональных компаний, при этом никто не пытается заставить потребителей платить больше за теоретические товары, произведенные на политкорректных заводах, платящих американскую зарплату в Индонезии. Зачем при таком сценарии какой-то компании переносить завод в Индонезию? Если же она это не делает, местные жители продолжают сидеть без работы.

Международное регулирование (зарплаты, экология, отмывание денег) не поможет неразвитым странам, но напротив, лишит их немногих имеющихся конкурентных преимуществ и рабочих мест. Неслучайно профсоюзы и организации протекционистской направленности финансируют левые организации, требующие повышения иностранных зарплат и ограничения вредных выбросов. Введение минимальной зарплаты в Индии – это налог для американских потребителей, которые в противном случае могли бы покупать товары индийского производства дешевле. Люди могли бы добровольно делать пожертвования благотворительным организациям, покупать неконкурентоспособные товары, произведенные в странах третьего мира с неестественно высокой зарплатой или хорошей экологией, или бойкотировать дешевые товары, произведенные с применением детского труда или экологически вредных технологий. Но нет, вместо этого левые требуют повышать зарплаты и вводить экологический контроль в развивающихся странах за счет американских и европейских потребителей. Все это нерационально. Число сторонников этой политики ощутимо снизится, если только пропагандисты начнут официально предупреждать: «Минимальные зарплаты и экологический контроль в других странах бьют по вашему карману, поскольку повышают цену импорта».

Многонациональные корпорации подвергаются политическому давлению и регулированию, которые не затрагивают более мелкую рыбу. Публичность крупных компаний не позволяет им избегать высоких налогов и подкупать мелких чиновников (без чего не обойтись в странах третьего мира).

Экономия от масштаба, от которой якобы выигрывают многонациональные компании, несущественна. Крупные заемщики, в теории, получают более низкие проценты по кредитам, но на практике разница ничтожна. Паника по поводу бросовых облигаций показала, что высокие проценты проще получить с крупных корпораций, чем с мелких заемщиков – крупные компании в состоянии «потянуть» более высокие проценты для рискованных операций. Даже проценты по ипотеке для индивидуальных заемщиков ниже, чем по облигациям большинства корпораций. Проценты по кредиту определяются в большей степени риском, чем размером кредита.

Многие считают, что многонациональные компании получают сверхприбыли, строя заводы в закрытых экономиках и продавая их продукцию по завышенным ценам в отсутствие конкуренции со стороны импорта.

Но чаще этого не происходит:

защищенные рынки обычно недоразвиты, их потребители инновационным товарам транснациональных компаний предпочитают примитивные дешевые аналоги. С молодых защищенных рынков транснациональные компании получают лишь небольшую часть своих прибылей. Когда необычно высокие прибыли все же имеют место, они лишь демонстрируют непрактичность регулирования: введение всего одного компонента регулирования – протекционизма – делает необходимыми другие, например ограничение иностранных инвестиций в защищенных отраслях промышленности, повышение налогов или ценовое регулирование. А это, в свою очередь, приводит к новым ограничениям: таможенные альянсы, зоны свободного инвестирования, специальные торговые режимы. Но уже скоро приток конкурентов, соблазненных высокими прибылями, сводит на нет преимущество корпораций, первыми занявших этот рынок, особенно учитывая риски.

Многонациональные компании не извлекают особой выгоды и от перемещения заводов в страны с низкой зарплатой.

Поскольку их конкуренты делают то же самое, себестоимость и цены понижаются у всех и никто не может извлечь из ситуации конкурентное преимущество. От производств с низкой зарплатой выигрывают только потребители.

Совершенно неверно утверждение, что многонациональные компании понижают уровень зарплат, когда переносят производство в страны с более низкой оплатой труда.

Мегакорпорации осуществляют социалистическую мечту о международном альянсе рабочих, едином рынке труда. Вне всяких сомнений, новые рабочие места выгодны рабочим этих стран: рабами их никто не делает, они работают по собственной воле и охотно, а зарабатывают больше, чем в местной промышленности или сельском хозяйстве. Уволенные рабочие в родной стране транснациональной компании всегда могут найти работу в других секторах. Утрата рабочих мест в производстве – это результат структурных изменений: износа экономики, утраты трудовой и предпринимательской этики, чрезмерного регулирования, давления на зарплаты и льготы, экологических требований. Утечка рабочих мест всего лишь одно из последствий этих процессов. Глобальная экономика выигрывает от перемещения производств на международном рынке, поскольку в результате оптимизируется размещение ресурсов, снижаются цены и увеличивается ассортимент произведенных и потребленных товаров.

Мегакорпорации не монополисты В крупных организациях менеджмент обычно менее эффективен, чем в мелких. Хотя у мегакорпораций обычно больше инноваций и лучше маркетинг, нередко бывают так, что стартапы благодаря узкой специализации или маркетинговой стратегии выигрывают у крупных компаний.

Мегакорпорации уступают частным компаниям по эффективности по двум причинам: во-первых, распределенное владение (множество акционеров) неизбежно ведет к бюрократизации; во-вторых, такие компании неохотно принимают рискованные – и потенциально выгодные – решения.

Крупные компании более консервативны и выигрывают у большинства мелких, рискующих и проигрывающих, но рано или поздно они неизбежно проигрывают нескольким мелким конкурентам, которые рискнули и выиграли. Мегакорпорации не имеют монопольной прибыли. Напротив, их результаты всегда ниже реальных среднерыночных показателей. Номинальные средние показатели вычисляются с учетом практически бездействующих малых компаний, созданных для укрытия от налогов, а также убыточных фирм, созданных любителями. Для адекватного сравнения следует учитывать только жизнеспособные компании, продержавшиеся в бизнесе десять и более лет. Некоторые мегакорпорации еще и завышают прибыль, чтобы поднять курс акций.

Крупные корпорации не живут долго. Они плавают в буйном море, где каждые десять лет появляется множество новых компаний. Многие корпорации, такие как IBM и Xerox, были выстроены вокруг одного-единственного успешного продукта и при распространении этой технологии утратили лидерство. Корпорации, делающие ставку не на продукт, а на маркетинг (GAP), уязвимы для конкуренции и не могут считаться монополиями. Монополия должна иметь существенную долю рынка, защищенную регулированием, патентами или аналогичными зафиксированными положениями.

Это не просто любая компания с крупной долей рынка.

Технологическая экономика зависит от услуг и нематериальных товаров, которые менее подвержены монополизации, чем вещественные товары и ресурсы.

Вспомним, что операционные системы MS-DOS и Linux были созданы одним человеком каждая. Продажа невещественных товаров, в отличие от нефти, не зависит от связей в правительстве, такие товары легко заменяют друг друга.

Монополия основана на ограниченных ресурсах. Но главный ресурс технологической компании – интеллект – не ограничен.

Социалисты утверждают, что крупные корпорации могут снижать цены до тех пор, пока более мелкие конкуренты не покинут бизнес. Однако эта тактика больше не работает в современной экономике, насыщенной капиталом. Пузырь «доткомов» показал, что крохотные компании могут преднамеренно терпеть гигантские операционные убытки. Демпинг работает в небольших рынках против конкурентов с ограниченными ресурсами. В условиях глобального рынка демпинг позволяет потребителям извлекать доход из низких цен, а как только бывший лидер теряет свои технологические и рыночные преимущества, на его место приходят другие. Мегакорпорации меньше рискуют с новыми товарами, поскольку маркетинг позволяет им продать иррациональным потребителям практически все что угодно. Здесь находит отражение теория игр: игрок проигрывает не потому, что шанс выиграть меньше 100%, но потому что у него меньше денег, чем у казино, и он не может позволить себе длинную череду проигрышей. Позиция рынка еще сильнее, чем казино. Как мы увидели на примере «дот-комов», стартапы с многообещающими товарами получают финансирование, даже несмотря на прошлые неудачи.

Венчурные фирмы часто создают скрытые альянсы против лидеров рынка.

В отличие от казино, ставки здесь не равны:

многонациональные компании тратят гораздо больше средств на научно-исследовательские работы и допродажный маркетинг, чем стартапы, что приводит к более высоким убыткам в случае неудачи товара. Мегакорпорации делают больше ставок, чем мелкие конкуренты, которые обычно следуют одной стратегии и продают один или несколько товаров. Новые ставки увеличивают вероятность нескольких неудач подряд. Аналогию можно найти в военной сфере: если захватчик не уничтожил всех своих оппонентов, цепочка неверных решений или одна крупная ошибка может стоить ему победы.

Мелкие конкуренты совместно используют стратегию Мартингейла, запрещенную в казино: каждая следующая ставка удваивается, и первая же победа компенсирует все проигрыши.

Чем более мегакорпорация успешна, тем больше у нее прибыли и тем больше венчурных капиталистов играют против нее.

Успех провоцирует конкуренцию, и через какое-то время лидеры рынка замечают, что против них собраны огромные капиталы. Преимущества размера гибельны.

Концентрация Мегакорпорации не могут заключить устойчивые соглашения о разделе рынка хотя бы потому, что круг их владельцев-акционеров постоянно меняется. Далеко не все поддержат нелегальное начинание. Инвесторы больше предпочитают рисковать деньгами, отнимая долю конкурентов рыночными методами, чем размывать капиталы в процедурах слияния компаний. Раздел рынка противоречит конкурентному принципу, согласно которому прибыль предпочитается стабильности. Стабильный доход от слияния или картельного соглашения менее привлекателен, чем возможность получить еще больше конкурентной борьбе. Слияния и поглощения негативно воздействуют лишь на секторы вроде банковских услуг, в которых жесткое регулирование предотвращает разнообразие и диверсификацию, не оставляя возможностей для значимой инновационной конкуренции, и потребители переходят из одного банка в другой случайным образом. Взрыв котировок, наблюдавшийся на рынке телекоммуникационных услуг, стал результатом вертикальной интеграции и экспансии на другие рынки, а не поглощения конкурентов. Пузыри фондового рынка провоцируют новые слияния и поглощения, поскольку компании перед неизбежным крахом стремятся превратить неестественно выросшие в цене акции во что-то осязаемое, пусть и в столь же дорогие акции другой компании.

Слияния – это последнее убежище фондовых спекуляций, они позволяют взвинтить цены, когда уже использованы все остальные средства (такие как реклама). В большинстве слияний нет экономического смысла. Ошибочно называть инвесторами тех, кто занимается слияниями. Обвинять фондовый рынок в расшатывании экономики – это то же самое, что обвинять зарплату в том, что некоторые проигрывают ее в казино. У слияний обычно нет долговременного эффекта. Бизнесы разваливаются вскоре после создания, обремененные облигациями компании банкротятся, а неопытные мелкие инвесторы проигрывают. Спекуляция, ориентированная на бумажные результаты, нежизнеспособна в условиях свободной экономики.

Регулируемая экономика обязательно концентрирует власть в руках фиксированных групп, будь-то монарх, аристократия, социалистическая бюрократия или контролируемый государством капитализм по немецкому типу, предсказанный Марксом.

Связь регулирования и концентрации напоминает доходы игроков в предсказуемых играх. Победители могут действовать осознанно, а могут и нет, однако выигрыши происходят с предсказуемой регулярностью. Игры на удачу не допускают регулярность, а следовательно, и концентрацию. Свободная экономика не рулетка; на ее исход могут влиять не поддающиеся оценке, непредсказуемые, нестабильные факторы, такие как образование, интеллект, местоположение и др. Выигрыши и прибыли текучи, они постоянно меняют хозяев и рассеиваются.

Непосредственные результаты регулирования предсказуемы и в долговременной перспективе обеспечивают выигрыш фиксированных групп. Любое регулирование выгодно определенной группе, причем выгодно явно и непосредственно.

С другой стороны, убытки потребителей обычно распределены, неочевидны и второстепенны. Будь они очевидны, принятие законов было бы невозможно в принципе. Отдаленные последствия сложно отследить, связанные с ними убытки непредсказуемы, определить проигравших заранее невозможно.

Перераспределение не компенсирует ущерб от концентрации, вызванной регулированием.

Современные экономики делают ставку на крупные инвестиции в научно-исследовательскую деятельность, оборудование и маркетинг, но рост успешных фирм не обязательно означает концентрацию. Мегафирмы работают в глобальном мегарынке. Компания «Уол-Март» относительно менее концентрирована, чем небольшой сельский магазин еще сто лет назад.

Относительный размер мог даже снизиться:

сегодня каждый поставщик контролирует меньшую долю рынка, доступного для потребителей. Если двести лет назад фермер мог купить телегу только в одной мастерской, то сегодня ему доступно множество транспортных средств от самых разных производителей.

Концентрация – функция не только размера, но и времени.

В дотехнологическую эпоху крупные компании работали десятилетиями, некоторые даже больше ста лет. Сегодня мегакомпании приходят и уходят гораздо быстрее. Вспомним еще раз пример с газовыми молекулами: с ростом температуры увеличивается вероятность образования зон высокой плотности, но такие зоны и рассеиваются быстрее. Точно так же в развитой экономике есть много сконцентрированных производств, но высококонцентрированные компании быстро исчезают.

Размер как таковой еще не препятствует конкуренции.

Напротив, крупные компании делают возможным демпинг, оригинальные маркетинговые инновации и другие черты яростной конкуренции. Банки, инвестиционные фонды и венчурные капиталисты предлагают способным новичкам готовый концентрированный капитал. Даже могущественная компания ATT, для бизнеса которой характерны крупные фиксированные инвестиции и высокие маркетинговые затраты, в свое время осаждалась мириадом новых компаний, некоторые из которых всего за десятилетие превратились в серьезных игроков.

Очень немногие нерегулируемые корпорации сохраняют лидерство больше двадцати лет, что говорит о серьезнейшей конкуренции среди самых крупных акул. Крупнейшие корпорации могут терять прибыли, терпеть убытки и банкротиться: они вовсе не непотопляемы.

Конечно, небольшая компания не может вытеснить с рынка лидера-гиганта. Мелкие игроки либо объединяют усилия, чтобы выиграть у крупных конкурентов за счет цены, либо соглашаются с небольшой долей рынка (помимо Nike спортивную обувь производят тысячи других компаний), либо привлекают инвестиции для конкуренции с лидером на равных.

Различные факторы, от законов о минимальной зарплате до удобства потребителей, делают проблематичным удержание небольшой доли рынка. Бизнесы существуют только в движении, расширении или сжатии. Но разве это не постиндустриальное отклонение? Раньше семейные магазины процветали поколениями. Но не всякое изменение является отклонением. Автомобили вытеснили с рынка седельных мастеров. Мелкие магазины не защищены от изменений, как и сами товары. Инновация вытесняет традицию. Вовсе не злой колдун заставил людей променять семейные продуктовые лавки на супермаркеты с низкими ценами, фирменными брендами и большим ассортиментом. Абсолютные критерии обманчивы.

Хотя современные успешные венчурные фирмы крупнее, чем пятьдесят лет назад, они меньше по отношению к размеру рынка. Следовательно, возрастает конкуренция. Современный ассортимент товаров требует более вместительных магазинов.

Двести лет назад продуктовые магазины вытеснили с рынка торговцев вразнос и с тех пор прекрасно себя чувствовали, пока ассортимент товаров был относительно невелик. Тяга к маленьким компаниям – это просто ностальгия. Они ничем не лучше крупных. Если бы потребители предпочитали маленькие магазины, где владельцы знают всех своих клиентов, они бы заплатили за их сохранение. Большинство потребителей не считают ценным этот сектор сферы услуг и не будут за него платить. Те же, кто их ценит, имеют полное право помогать любимым магазинам.

Статистики обычно сравнивают крупные компании со всеми остальными и обнаруживают, что 0,5% активных компаний удерживают около 80% рынка и активов, в зависимости от расположения и категории. Многие, если не большинство, производящих корпораций невелики по размеру, обслуживают нишевые (обычно региональные) рынки и не намерены расширяться. Многие активные корпорации являются таковыми только на бумаге, поскольку заполняют налоговые декларации. Для адекватного сравнения следует учитывать только те компании, которые фактически работают несколько лет и стремятся к расширению. При таком раскладе процент крупнейших компаний возрастает с 0,5% до 2–5%. Впрочем, это тоже довольно серьезная концентрация. Еще один модификатор

– склонность публичных акционерных корпораций предпочитать диверсификацию выплате дивидендов, вследствие чего образуются конгломераты независимо управляемых компаний с одними и теми же владельцами. Бухгалтерское определение активов приспособлено под нужды публичных акционерных корпораций: в них обычно включается гудвил и другие нематериальные активы, которые не принимаются во внимание малыми компаниями. Котируемые на бирже компании склонны преувеличивать нетто-капитал своих активов, дабы повысить их привлекательность. Стремление обмануть акционеров ведет к экономически бессмысленной диверсификации, целью которой является накачивание объема продаж и подъем цены акций путем применения высокого коэффициента «цена акций/объем продаж». В результате этих корректировок число крупнейших компаний (80% всех активов) возрастает до 15–20%, что уже близко к показателю распределения богатств среди отдельных людей и явно ниже исторически 100-процентной концентрации, которая существовала на многих рынках до начала глобализации. Если измерять концентрацию занятостью, а не нетто-капиталом активов, то концентрация будет и того меньше. К концентрации ведут иррациональные спекуляции на фондовом рынке. Крайне успешные производители компонентов без популярного бренда редко становятся объектом спекуляции и часто почти полностью монополизируют свои нишевые рынки, однако среди них не наблюдается высокой концентрации активов.

Диверсификация владения компенсирует концентрацию корпоративного контроля. У типичной компании начала девятнадцатого века был один или несколько владельцев, а у компании начала двадцатого века уже несколько тысяч акционеров. Сегодня многие котируемые корпорации имеют сотни тысяч и даже миллионы акционеров, и даже самые мелкие акционеры могут задавать вопросы, вступать в конфронтацию с руководством, предлагать свою кандидатуру на те или иные должности. Крупные акционеры, такие как пенсионные и взаимные фонды, тоже принадлежат множеству мелких инвесторов. Владение корпоративными активами вполне может быть менее концентрировано сегодня, чем в прошлом.

Представление о компаниях как юридических лицах лишь увеличивает неразбериху в вопросе о концентрации. Компания – понятие фиктивное, у нее нет свободы выбора, она есть сумма интересов своих основных владельцев. Нетто-капиталы, которые принято использовать для определения концентрации, следует делить на число значимых акционеров.

Ограничение ответственности, предоставляемое корпоративным статусом, также способствует концентрации.

Разумные люди не возьмут на себя обязанностей от лица компаний, которые они не контролируют. Благоразумие предотвратило бы появление корпораций-колоссов с сотнями тысяч собственников, а также сдержало бы рискованную диверсификацию и стратегии поглощения, работающие только при условии, что ограниченная ответственность и защита от кредиторов в процессе возможного банкротства ограничивают риск.

Рост рыночной доли ста первых компаний США и Великобритании за последние сто лет подтверждают предсказанную Марксом тенденцию к концентрации. Точно так же изобретение ткацкого станка в Великобритании привело к резкому снижению числа независимых ткачей.

Возможно, компьютерная индустрия являет собой пример концентрации будущего. В каждом сегменте остается по одному лидеру: «Интел» в процессорах, «Майкрософт» в операционных системах, и у каждого из них есть один конкурент (соответственно AMD и Linux). Остальные игроки долго в бизнесе не продержатся. В противоположность предсказаниям Маркса, концентрация не приводит к появлению монополийэксплуататоров до тех пор, пока рынок капитала готов финансировать новых участников. Лидеру рынка противостоят более дешевые товары, что ведет к понижению цен.

Концентрация основана на инновациях и прекращается в процессе взросления рынка. Основные технологии получают широкое распространение, и прогресс замедляется.

Агрессия и поглощения похожи на войну. У кого лучше технология, тот и побеждает, а влияние определяется решимостью. Даже величайшие военные империи со временем совершают ошибки и теряют инерцию.

Концентрация действует и на уровне страны. Большинство стран прошли через период деловой активности и международного доминирования, что подтверждает случайность рыночных побед.

Главный ресурс технологической компании – опытные кадры – ограничен; индийские ученые массово переезжают в США и устраиваются в «Майкрософт». Хотя в теории этот процесс должен увековечить концентрацию научноисследовательских ресурсов, на практике этого не происходит, и не только благодаря экономическим циклам. Американский спрос на инженеров заставляет все больше молодых индийцев изучать этот предмет, и через какое-то время многие из них пытаются эмигрировать. Удается это лишь самым лучшим.

Компании второго уровня открывают в Индии свои филиалы, крупные американские корпорации перемещают туда вторичные проекты и создают местные исследовательские кластеры, которые, при условии отсутствия вредной государственной политики, превращаются в новую технологическую экономику.

А как насчет концентрации финансовых учреждений, существовавшей всю историю? Банкам непросто отличать себя от конкурентов. Единообразие вызывает круговерть слияний и поглощений, но это же единообразие и предотвращает монополизацию. Другие поставщики заманивают потребителей другими видами товаров. Чтобы перейти с Windows на Linux, требуется время. Поменять банк куда проще, и в ответ на неэффективную политику мегабанков, направленную на получение сверхприбылей, постоянно возникают новые банки.

Финансируют их вкладчики, ищущие новые возможности для получения прибыли.

На примере банков ясно виден критический аспект концентрации: она зависит от инноваций. Доминирующая компания возникает тогда и там, где инновации усложняют для потребителей переход с одного товара на другой и создают барьер для конкурентов. Где переход ничего не стоит, как в случае с розничными товарами и большинством товаров для конечного потребителя, концентрация не уменьшает конкуренции. Те мегакорпорации, которые обеспечивают лояльность потребителей и затрудняют конкуренцию в основном с помощью маркетинга, ведут между собой яростную борьбу. Конкуренты не могут разделить рынок путем сговора, поскольку монопольные прибыли могут сразу же привлечь новых конкурентов, а дальнейшие сговоры и соглашения по переделу рынка могут просто раздробить и разрушить рынок.

Без инноваций концентрация рассеивается, а компанииодиночки господствуют только над технологически развитыми секторами.

Инновационная промышленность требует специальных навыков, что ведет к повышению зарплат. Концентрированная промышленность скорее возьмет бльшую цену с потребителей (если получится), но не будет недоплачивать работникам.

Утверждение социалистов, что концентрированные международные компании подавляют зарплаты, основано на манипулировании статистикой. Такие компании перемещают производственные мощности в другие страны, чтобы выиграть на более низком уровне местных зарплат, однако часто они платят больше, чем местные компании. Особенно это касается стран третьего мира.

История постоянно подтверждает ошибочность апокалиптического склада ума. Социалистическая гипотеза «от кустарной промышленности к сверхмонополии» слишком линейна. Более вероятно, что история развивается циклично или по спирали. Так, инновационная модель концентрации имеет циклическую форму: она объясняет высокую концентрацию корпоративных активов и личного благосостояния в периоды быстрого технологического развития и меньшую концентрацию, когда новые технологии получают распространение и падают в цене. Появление интернет-магазинов обозначило спад в концентрации розничной торговли. Все большая часть добавленной стоимости размещается в потенциально недорогих ресурсах: идеях, управленческих и маркетинговых решениях, программном обеспечении. Информационная экономика стимулирует специализацию, появление новых секторов, компенсирующих концентрацию в других секторах.

Либералы утверждают, что свободный рынок особенно выгоден бедным, поскольку даже небольшое абсолютное увеличение доходов резко поднимает их в относительном измерении. Если бы это было так, общество на сегодняшний день было бы эгалитарным. Социалисты резонно замечают, что в последние десятилетия доля 1% богатейших людей в общественном богатстве неуклонно растет. Если бы так было всегда, богатые владели бы всем и вся. Обе эти тенденции сосуществуют одновременно: богатые богатеют, но богатство просачивается сквозь общество. Когда число товаров постоянно растет, как при технологической революции и реструктуризации, богатство наверху создается быстрее, чем просачивается вниз. В более спокойные периоды богатство просачивается быстрее, чем создается, что снижает степень неравенства.

Представление об эгалитарных доиндустриальных обществах – иллюзия. Раньше состояниями владели всего несколько богатейших людей, а крестьянство влачило нищее существование. Тогда концентрация была еще выше, чем сегодня, но при этом менее видима. Сегодня богатые живут повсюду. Пресса популяризует и превозносит их богатство.

Рекламируется множество предметов роскоши. Неудивительно, что неравенство более заметно, чем в аграрных и социалистических экономиках. Неравенство – это побочный продукт быстрого развития.

Возможна ли в принципе такая концентрация, которая позволит окончательный сговор производителей и навсегда прекратить конкуренцию? Весьма маловероятно, хотя люди и должны быть готовы бороться с таким сговором насильственными методами. Источник концентрации богатства

– технология и ее непрерывное развитие. Внешняя сторона быстрой инновации – изобилие товаров, произведенных по устаревшим технологиям и диверсифицированных с помощью маркетинга. Благодаря этому богатство перетекает из инновационных компаний в менее развитых производителей и поставщиков услуг.

Пока нам недостает опыта, чтобы предвидеть, где в инновационной экономике появятся критические инновации, особенно когда искусственный интеллект и роботизация сделают товары практически бесплатными. Люди будут покупать только самые инновационные товары, что приведет к концентрации богатства в руках нескольких ведущих корпораций. Поскольку роботизация способна заменить всех рабочих, у последних просто не будет денег для покупки товаров; если, конечно, мегакорпорации не захотят обменивать товары на политическую лояльность. Впрочем, машины могут стать настолько дешевыми, что люди смогут создавать высокотехнологические производства прямо у себя дома.

Когда небольшие компании составляют заговор против чужаков, например потребителей, концентрация бессмысленна.

Компании сотрудничают друг с другом, чтобы сообща конкурировать в самых разных областях: налоги, пошлины, экологические нормы, законодательство в сфере рекламы. Этой политике противостоит кооперация потребителей посредством потребительских союзов или законодательных норм: она перемещает налоговое бремя, снижает пошлины, повышает экологические нормы и контролирует рекламу.

Когда компании выступают против потребителей, интересы первых зависят от связей с государством. Когда регулятивная функция государства ослабляется, компании переходят ко второму по прибыльности варианту – объединяются с потребителями. Прачечная предпочитает удовлетворять нужды своих клиентов, чем вступать в ценовой сговор с другой прачечной в десяти кварталах. Альянсы между поставщиками и потребителями стимулируют вертикальную интеграцию.

Поставщики заинтересованы в потребителях и сотрудничестве, а не во вражде. В богатых рыночных экономиках поставщики ищут «объединения» с потребителями, а не другими поставщиками. Достигается это за счет продвижения лояльности к бренду, подарков (дружба), скидок (экономические соображения) и доброй воли. Без общих врагов, против которых можно объединиться, такие группы подвижны и могут вынуждать поставщиков предлагать своим потребителям все новые и новые стимулы. Некоторые группы даже выявляют своих врагов и критикуют их с помощью агрессивной рекламы, навязывающей лояльность к бренду вне зависимости от качества. Однако альянсы из поставщиков и потребителей эфемерны и исчезают, стоит конкурентам предложить новые заманчивые товары, либо когда сами поставщики выходят из бизнеса.

Крупные города – особый случай концентрации. Их относительный размер колеблется точно так же, как и размер корпораций. В древности города разрастались под влиянием нужд обороны и логистики. В средние века весьма ненадежный порядок и падение оборотов торговли привели к уменьшению городов. Сегодня, эффективные и недорогие коммуникации и логистика, конкуренция среди городов за работодателей, удорожание предпринимательской деятельности в крупных городах, упрощение промышленности, в которой теперь могут работать неквалифицированные жители сельских районов, – все это содействует падению численности населения крупных городов.

Бюрократия или коррупция – единственные альтернативы свободному рынку Поскольку в условиях сложной экономики общественный контроль никогда не бывает эффективен, единственной альтернативой свободному рыночному распределению доходов и товаров является регулирование. Бюрократы обычно голосуют за социал-демократические партии, которые в реализации своих инициатив опираются именно на бюрократов.

Взяточничество смягчает жесткое экономическое регулирование. Коррупция открывает доступ к черным рынкам, где цена товаров определяется спросом и предложением. В менее коррумпированных странах дефицитные товары оцениваются не во взятках, а в политическом и административном влиянии – так называемых связях.

Нерыночная экономика может функционировать только при наличии механизмов черного рынка.

Капитализм и рыночная экономика не ухудшают государственное регулирование, но смягчают его и тем предотвращают социализм. Капитализм – это черный рынок свободы в социал-демократическом обществе.

Государство не должно контролировать банковскую систему На заре банковской системы, шотландские банки развязали инфляцию посредством коммерческих банкнот. Впрочем, это же сделали и все остальные государства с государственными монетами и банкнотами.

Перед тем как Шотландия ввела громоздкое государственное регулирование, был только один крупный банковский кризис: он произошел в 1772 году, когда «Эйр-банк»

объявил дефолт по 36 тысячам фунтов стерлингов. С другой стороны, первоначальная эмиссия Банка Англии (по сути, та же инфляция) составила 1,2 миллиона фунтов. До двадцатого века в Шотландии обанкротились только два крупных банка, в основном из-за враждебного банкам английского законодательства.

В девятнадцатом веке в Америке жесткое регулирование привело к многочисленным банковским кризисам, хотя платежеспособность банков зачастую оставалась достаточной.

Банки просто предпочитали временно закрываться, чтобы остановить набеги вкладчиков. Если бы закрытие банка приводило к немедленной ликвидации, банки бы более эффективно распределяли наличность между своими офисами и аккуратнее коррелировали обязательства по ссудам и вкладам, чтобы удовлетворить потребность в наличных средствах.

Современные банки не могут выпускать банкноты, но успешно заменяют их различными долговыми обязательствами.

Они предлагают электронные деньги, кредитные карты, гарантийные письма, аккредитивы, маржинальные кредиты для финансовых спекуляций и неконтролируемо расширяют денежную массу. Эффект не отличается от выпуска банкнот.

Отказ от золотого стандарта превратил деньги в фикцию.

Проценты по кредитам национальных банков представляют собой не плату за пользование государственным золотом в форме расписок-банкнот, но плату за пользование законным платежным средством. Базовая ставка национального банка – это плата за платежную услугу, монополизированную государством. Доход от базовой ставки настолько велик, что в начале восемнадцатого века американские колонии покрывали за его счет почти все свои расходы без всяких налогов.

Государственная монополия на выпуск денег позволяет государствам извлекать доход из инфляции. Это не та покровительственная монополия, которая искренне стремится защитить неэффективных потребителей. Будь это так, американское правительство предложило бы своим гражданам делать сбережения в швейцарских франках, более надежной валюте. Цивилизованные страны не запрещают своим подданным иметь иностранную валюту. Если даже Уганда может продавать американцам свои квачи, то почему уважаемые американские банки лишены права предлагать выпускаемые ими банкноты? Хотя ни один американец не хранит сбережения в квачах, многие опосредованно владеют, например, латиноамериканскими валютами через депозиты в американских банках, кредитующих латиноамериканские правительства.

Правительство защищает потребителей тем, что устанавливает безопасные правила игры, а не тем, что национализирует заводы. Та же логика применима и к деньгам: выпуск банкнот коммерческими банками можно регулировать, но нет оснований запрещать. Покровительственные соображения тем более неуместны по отношению к крупным финансовым институтам, которые формируют бльшую часть спроса на деньги, однако правительства запрещают им выпускать банкноты для использования в транзакциях между институтами.

Рыночная политика по отношению к коммерческим деньгам была бы очень строгой. В отличие от товара, который используют только один или несколько человек, деньги находятся в обращении длительное время. Транзакции с банкнотами каждого банка должны получать одобрение многих сторон: по сути, каждого участника данного рынка. В качестве промежуточного решения, банк-эмитент мог бы обменивать свои деньги на любую валюту, хотя регулярно посещать банк и не очень удобно. Как в случае с любым товаром, высокий потребительский спрос и жесткая конкуренция уберут с рынка все деньги, кроме самых лучших. Продавцы будут обозначать цены товаров в одной-двух валютах, и в итоге в обращении останутся только несколько коммерческих валют. Конкуренция между эмитентами вынудит их поддерживать высокое качество своих валют.

Сторонники регулирования возражают, что в периоды кризисов плохие банки будут вытеснять хорошие, поскольку общественность не видит между ними разницы. Этому аргументу противостоит способность фондового рынка к коррекциям. Когда рынок корректирует раздутые котировки акций, хорошие компании либо страдают от кризиса несильно в сравнении с плохими, либо даже выигрывают, когда средства от продажи акций плохих компаний инвестируются в хорошие.

Панические настроения, случавшиеся в прошлом, менее вероятны в условиях зрелой экономики, когда большинство потребителей хорошо информированы.

Часто упоминают шотландские банковские войны, когда крупные банки отказывались принимать банкноты мелких банков, что якобы доказывает неизбежность концентрации при разрешении банкам выпускать собственные деньги. Верно ровно противоположное. В банковском секторе главной движущей силой концентрации является однотипность услуг. Выпуск денег различного качества способен диверсифицировать их услуги, что предотвратит концентрацию. Да, несколько шотландских банков бойкотировали другие, но в условиях глобальной экономики многие крупные банки не в состоянии достичь подобного сговора, подобно тому как мегакорпорации не способны долгое время поддерживать картель. Поскольку работа с денежными потоками мелких банков приносит прибыль, сначала это начнут делать несколько крупных банков, а затем к ним присоединятся и другие. Сейчас крупные банки не бойкотируют мелкие, отказывая им в корреспондентских счетах, и не будут отказываться работать с хорошей коммерческой валютой. К частным деньгам люди будут относиться более гибко, но и более строго, чем к государственным. Государство же, вместо того чтобы выпускать собственные деньги, должно подвергнуть банки-эмитенты жесткому регулированию, чтобы обеспечить их прозрачность. Имеет смысл ввести обязательное страхование в частных страховых компаниях, поскольку банки вряд ли объявят дефолт сразу на большой процент своих банкнот. Что касается риска мошенничества, оно существует не только в банковском секторе, но ведь государство не запрещает выпускать акции.

Сценарий, обычный для хождения двух банковских металлов, проявляется и для коммерческих валют. Сначала общественность избавится от тех денег, которые рейтинговые агентства обозначат как плохие. Население не будет пользоваться плохими банкнотами, как сейчас оно вынуждено пользоваться государственными деньгами. Если сейчас плохая государственная валюта выдавливается из депозитов в обращение, то плохие коммерческие деньги будут ликвидированы в принципе. Купленные акции вернуть нельзя, а обменять коммерческие деньги – можно. Публичные корпорации заботятся о рейтингах, а банки-эмитенты еще больше будут заботиться об упорядочивании своих финансов, ведь низкий рейтинг может привести к тому, что вкладчики начнут массово снимать деньги со счетов.

Утверждение о том, что коммерческие валюты провоцируют циклы бумов и спадов, игнорирует здравый смысл рыночных игроков: иррациональный банк не только лишится покупателей своих банкнот, но более того, на него набросятся спекулянты, которые распродадут его валюту и акции. Далее, ускорение циклов рынком ничем не хуже, чем их выравнивание государством. Ускорение сократит коррекции, они станут болезненными и предприниматели будут заранее учитывать их и выравнивать, вместо того чтобы бороться с их последствиями.

Свободная экономика – это ухабистая и прямая дорога, тогда как плановая экономика – ровная и в объезд.

Стабильность денежной массы не является сверхзадачей, как полагают сторонники централизованной банковской системы. Не должна она и эластично отвечать на потребность в кредитах. Как и любые другие товары, деньги существуют для удовлетворения платежеспособного спроса. При гибкой процентной ставке кредитоспособность всегда позволяет покрыть платежеспособный спрос. Это усложняет заимствования в периоды кризиса, но кризисы для того и существуют, чтобы удалять с рынка неэффективных предпринимателей и резко снижать требования по зарплате, чрезмерно возросшие во время бума. В современной экономике, богатой капиталом, банки с удовольствием будут предоставлять кредиты платежеспособным бизнесам во время кризисов, а благополучные компании должны иметь возможность продержаться самостоятельно – на то они и благополучные.

Правительства заинтересованы в бумах. Прежде всего, быстрое обогащение радует их избирателей. Другая причина в том, что во время спекулятивных бумов правительства облагают налогами фиктивные, раздутые доходы, а после неизбежного спада не выплачивают компаниям отрицательный налог на убытки. Правительство участвует в доходах, но не в убытках.

Нередко, компании оканчивают свое существование в период кризиса и даже не могут учесть убытки в счет доходов будущих периодов.

Правительства не в состоянии предотвратить бумы:

рост процентных ставок душит экономику, но не высокодоходные спекуляции. Напротив, высокий ссудный процент толкает больше средств в спекуляции – единственный сектор, где еще рентабельны дорогие ссуды. А с кризисами правительства борются, снижая процентные ставки, что мешает полному рассасыванию последствий спекулятивных пузырей до наступления следующего бума. В результате образуются мегабумы протяженностью в десятилетия, и их окончанием могут стать только мегаспады. Пузыри возникают из-за жадности и рациональной жажды обогащения, а не из-за банковской политики. Драконовское налогообложение спекулятивных прибылей во время бумов – эффективная и, возможно, законная защита общества от крайне ошибочного размещения ресурсов. Глобальные рынки капитала позволяют внутренней экономике в стадии бума получать доход за счет иностранных инвесторов. Поэтому сомнительно, что государство может предотвращать бумы внутренним регулированием.

Из-за конкуренции все дешевеет, и деньги не исключение.

Как утверждается, дешевые кредиты увеличивают спрос и провоцируют инфляцию. Казалось бы, аргумент очевиден, поскольку при снижении процентных ставок до нуля спрос на кредиты должен резко повыситься, вследствие чего объем денежной массы в обращении увеличится, а число товаров останется прежним. Однако в этом ходе рассуждений не учитываются несколько нюансов. Потребители не могут заимствовать больше денег, чем они смогут вернуть из своего дохода, и потому небольшое снижение процентных ставок не играет существенной роли при принятии решения о взятии кредита. К процентной ставке несколько более чувствительны производители, хотя и не очень сильно. Их больше интересует относительная ставка: что их кредиты и расходы не выше, чем у конкурентов. В любом случае, в развитых экономиках производственный сектор невелик. На низких процентных ставках процветают спекулянты, благополучно дожидаясь очередного пузыря. Однако при наличии на рынке нескольких разных валют благоразумные люди будут избегать тех из них, которые предпочитают спекулянты. В потребительских культурах сбережения невысоки и банки конкурируют за них с другими инвестиционными структурами, доступными общественности: пенсионными и инвестиционными фондами, акциями и недвижимостью. Таким образом, чтобы выиграть у конкурентов, банки должны предлагать вкладчикам привлекательные проценты, и не могут позволить себе выдавать дешевые кредиты. Спекулянты и рейтинговые агентства ограничивают возможности банков по эмиссии. Даже если в результате эмиссии коммерческих валют и возникнет небольшая инфляция, кратковременное увеличение производства товаров быстро ее нейтрализует.

Предоставляемая коммерческими валютами возможность увеличения денежной массы без достаточного покрытия не имеет принципиальной значимости в эпоху электронных транзакций и мгновенных межбанковских расчетов.

Современные банки не могут рассчитывать на задержку между эмиссией и клирингом, на которой зарабатывали их предшественники. Контроль других банков и спекулянтов более эффективен, чем контроль государства, как это видно по обвалу государственных валют, когда спекулянты начинают играть против центральных банков. Рыночные институты избавятся от сорняков, избавив рядовых пользователей от плохих денег.

Наличие спекулянтов также опровергает один из главных аргументов против коммерческих банкнот: что клиринг не может наказать банки за излишнюю эмиссию, если ее проводят все банки. Поскольку сверхэмиссия понижает обменный курс, спекулянты покупают обесценившуюся валюту и сразу же погашают ее в банках-эмитентах или на денежном рынке. Хотя спекулянты и не сразу набросятся на гиперинфлированную валюту, они все-таки будут наказывать коммерческие банки быстрее, чем это сейчас происходит с центральными банками.

Во время фондовых бумов спекулянты, по сути, плывут по течению, начиная продавать только перед пиком бума, в основном поскольку доверяют поддерживаемой государством валюте. Если бы государство не поддерживало валюты, спады случались бы гораздо быстрее, не успев аккумулировать серьезные искажения в экономике. В любом случае, большинство людей хранит сбережения в различных инструментах, таких как акции и дома, а не в банкнотах. Люди могут считать, что их сбережения находятся на вкладах, тогда как на самом деле они размещены в кредитах, выпускаемых банком. Такие кредиты могут нередко использоваться в сомнительных деловых операциях и рыночных спекуляциях.

Личные сбережения имеют иммунитет только в том случае, если государство гарантирует банковские вклады, и то лишь в ограниченном размере (100 тысяч долларов для Федеральной корпорации страхования банковских вкладов, FDIC) и ценой огромных затрат, как в случае кризиса Ссудо-сберегательных банков (S&L). Государство не создает гарантии и не покрывает расходы из воздуха: для этого оно использует деньги налогоплательщиков, заставляя все население платить за ошибки недальновидных дельцов. Государство не предотвращает убытки, но распределяет их ровным слоем.

Невозможно представить себе систему коммерческих валют, которая будет еще менее эффективной. Фактический крах центральных банков менее заметен, чем банкротство банков коммерческих. Тогда как при падении коммерческого банка вкладчики теряют свои деньги, держатели государственных банкнот могут в любое время обменять их на товары, оставив продавцов товаров с обесценивающимися банкнотами.

Эта проблема имеет две стороны. Во-первых, при инфляции цены растут, и ставка погашения банкнот резко меняется. Получается, что люди теряют деньги частично или почти полностью, как и в случае с коммерческими банками.

Однако это потеря стоимости, а не количества: владельцу денег не нужно буквально выбрасывать банкноты, он лишь теряет определенную часть стоимости валюты, выпущенной казначейством. Получается, что центральный банк осуществляет дефолт за счет общества в целом. Во-вторых, государство переносит убытки владельцев бумажных денег на налогоплательщиков, держателей облигаций, чьи активы реструктурируются насильственно и по ставкам гораздо ниже инфляции, и предпринимателей, которых закон обязывает продавать товар за обесценивающиеся деньги, причем часто без права поднять цену для компенсации потери стоимости. У государства есть все причины предотвращать банкротства банков любой ценой для общества, потому что банкротства подрывают ценность государственной банковской франшизы, бросают тень на финансовое сообщество и вызывают обоснованные сомнения в эффективности государства.

Единообразное банковское регулирование, особенно посредством обязательного страхования вкладов, создает мегабанки. Поскольку, с точки зрения потребителя, все банки одинаковы, возникает почва для слияний: экономия на масштабе перевешивает несуществующую специализацию и дифференциацию. Это особенно заметно в Соединенных Штатах. Серьезной проблемой является то, что мегабанки практически неограниченно раздувают денежную массу, что позволяет им нагнетать инфляцию за счет объема кредитов.

Тесно сотрудничая с государством, такие банки способны выдерживать разрушительную денежную политику, вызывая в экономике крупномасштабные системные искажения.

Государство при этом компенсирует их ошибки, одновременно гарантируя вклады и позволяя потребителям игнорировать их безответственные кредитные решения. Выбор между множеством мелких банков и несколькими крупными, неформально связанными с государством, – это выбор между многими мелкими дефолтами и редкими, но гигантскими кризисами. Ответственные люди предпочитают первое, политики – последнее, потому что за долгие перерывы между спадами избиратели о них забывают. Кроме того, катастрофы дают больше пространства для усиления государственного регулирования, чем короткие перенастройки после мелких дефолтов.

В мире нет ничего однозначного, и нет никакого смысла вводить в финансовый бизнес искусственную устойчивость.

Любой бизнес может нести убытки, и банки не исключение.

Вкладчики не могут не рисковать деньгами. Отмена защиты вкладов FDIC поможет диверсифицировать банки по степени рискованности вкладов, что предотвратит единообразие и концентрацию. На рынке облигаций потребители доверяют независимым компаниям, оценивающим рискованность разных эмитентов; в свободной экономике, диверсификация депозитных ставок должна напоминать разнообразие ставок по облигациям.

Те, кто сомневаются в правильности оценки банков рейтинговыми агентствами, могут страховать свои вклады, так что у всех будет одна и та же соотнесенная с риском процентная ставка, что опять-таки снимет различие между банками.

Впрочем, крупнейшие вкладчики будут не страховать вклады, но наоборот, рисковать своими деньгами, как и в любой другой инвестиции. Как в любой области, появятся самые разнообразные страховые планы, так что гарантии по вкладам не устранят дифференциации процентных ставок. Хотя банки, застрахованные в коммерческих страховых компаниях, будут казаться одинаковыми для потребителей, на самом деле они сильно отличаются размером страховых премий и, соответственно, реальными процентными ставками. Такие банки не будут подвержены истерии слияний, которая процветает сейчас, когда FDIC сделал все банки одинаковыми. В самом деле, FDIC взимает с недостаточно капитализированных, плохо управляемых банков максимальную годовую премию в 0,27%, что гораздо ниже реалистичной оценки риска. Если бы государство перестало вмешиваться в сохранение стабильности банков (за счет искажений в экономике и денег налогоплательщиков), мегабанки не стали бы ссуживать деньги дружественным к США, но обанкротившимся странам, а также раздувать фондовые пузыри, взрыв которых государство старается предотвратить. Сверхконсервативные страховщики назначат для мегабанков гораздо более высокие премии, чем у FDIC (которая в ряде случаев вообще страхует бесплатно).

Необходимость в коммерческом страховании также предотвратит чрезвычайно крупные слияния, поскольку образовавшиеся в результате банки нигде не смогут получить достаточные страховые гарантии. Страховщики предпочитают диверсифицированный риск концентрации, поэтому мелким банкам они будут предлагать пониженные премии.

Благодаря монополии на деньги центральные банки могут манипулировать денежной массой посредством процентных ставок, управляя спросом на деньги с помощью их цены. Такой механизм не только неестественен (более правильно увеличивать предложение), но еще и аморален, поскольку подыгрывает первым заемщикам, берущим ссуды по низким процентам. Эта практика провоцирует бумы, потому что заемщики набирают много ссуд в ожидании резкого скачка ставок. Во время такого кризиса иностранные банки выполняют функцию кредиторов последней инстанции вместо центрального банка. В отсутствие регулирования кризисы тяжелые, но короткие, а глобальные кризисы вообще маловероятны.

Деньги не должны быть одной и той же ценности. Какие-то банки могут предложить отсроченный клиринг, что позволит им поддерживать относительно небольшие резервы и предложить более дешевый кредит, при условии, что поставщики заемщика примут такие деньги. Нечто подобное сейчас происходит с облигациями, обеспеченными ипотекой (CMO). Ипотечные кредиты дешевы потому, что почти не требуют резервов и администрирования. Если инвестор купил ипотечную облигацию, он не может преждевременно ее погасить, но только продать на вторичном рынке, как срочный депозит. В отличие от банкнот, «срочные ноты» привязаны к банковским кредитам и защищены от массового изъятия вкладов.

В конечном счете, любая денежная эмиссия по своей природе нестабильна и подвержена обесцениванию, поскольку денег выпускается больше, чем покрывается. Разумный человек будет использовать деньги только для платежа, а сбережения хранить в надежных товарах, акциях компаний или инвестиционных фондах. У сберегательных счетов нет четкой связи между размещенными средствами и приобретенными товарами. Владельцы сберегательных счетов знают, что у банка меньше реального ликвидного имущества, чем он обязан вкладчикам. Таким образом, благоразумное государство будет выпускать деньги только для платежных целей.

Люди инвестируют больше средств в пенсионные фонды, чем обычно хранят в наличном виде. В свою очередь, фонды тоже почти не хранят наличные средства, но покупают инвестиционные инструменты. Следовательно, частные деньги не будут опаснее, чем сейчас, поскольку люди и так хранят деньги в частных институтах.

Государство имеет власть поддерживать и расширять пузыри, которые в противном случае быстро лопнут, вернув экономике эффективность. Американское правительство поддерживает переоцененный доллар, пряча большие долларовые запасы в казначейских облигациях и политически мотивированных долларовых резервах других государств, а также стимулируя спекулятивный фондовый рынок.

Индекс Dow держится на таком высоком уровне потому, что средства, вырученные из «дот-комов», текут в стабильные компании, составляющие этот индекс. Однако это еще не последний рубеж: когда иностранные держатели долларов начнут обращать деньги во что-то реальное, пусть даже акции, начнется их приток в экономику. Американские деньги очень сильно переоценены. Акции, недвижимость и гудвил компаний, из которых в основном состоят долларовые активы, тоже переоценены по более консервативным европейским стандартам. Как только рынок обрушится и ипотечные ставки вырастут, обесценив недвижимость, сразу же начнется инфляция.

Административная деятельность при анархо-социализме Запрет частной собственности на крупные земельные участки и средства производства требует перевода заводов и кредитных организаций в общественную собственность.

Следовательно, анархо-социалистические общины нуждаются в бюрократии, которая будет управлять общинными активами.

Предполагается, что злоупотреблений удастся избежать с помощью ротации бюрократов.

Бюрократия стремится несмотря на все препятствия увековечить себя, вплоть до учреждения наследственных должностей. Она склонна постоянно ослаблять требования по ротации, поскольку профессиональные бюрократы предпочтительнее неэффективных любителей. Ранняя советская практика, когда должности занимали комиссары, подтверждает, что любители склонны скрывать свою неэффективность с помощью злоупотреблений.

Людей, которые уклоняются даже от обязанностей присяжных, сложно заставить заниматься рутинной управленческой работой, и ее отдают кабинетным профессионалам. Из-за отсутствия в анархистском обществе законов у бюрократов нет сдерживающих факторов, и они могут выработать самые худшие черты.

Есть ли польза от ротации бюрократии? Административная работа в умеренно коррумпированных государствах обезличена, люди не знают имен большинства слуг народа. Ведь и сейчас ротация осуществляется через иерархическое продвижение, отставки, прием на работу новичков и другими способами.

Ускорение ротации вряд ли приведет к качественным изменениям. Анархо-социалисты считают бюрократов единой группой, не обращая внимания на ее текучесть, но при этом рассчитывают, что текучесть сможет перестраивать бюрократию.

Есть только один способ управления народным государством – бюрократический. Как частная корпорация существует для своего владельца, так и тоталитарное государство существует для своего правителя. Этот лидер принимает решения, получает прибыли и терпит убытки. И в народном государстве, и в публичной корпорации с распределенным владением номинальных выгодоприобритателей слишком много, чтобы договориться по управленческим решениям и даже по регулярному обсуждению этих решений. Самое большее, о чем они могут договориться, это избрание нескольких представителей (депутатов парламента или членов совета директоров). Но последних тоже слишком много, чтобы постоянно решать определенные вопросы, и тогда они решают нанять исполнительного директора или премьерминистра. Тот назначает менеджеров и, теоретически, управляет предприятием для максимальной пользы его владельцев.

Эту пользу невозможно объективно определить. Одни акционеры хотят долгосрочного увеличения капитализации, другие – дивидендов, третьи – спекулятивных выгод. Одни граждане могут хотеть больше муниципальной инфраструктуры, другие – меньше налогов. Ни к одной из этих целей нельзя прийти однозначно правильным путем: кто-то предпочитает более рискованные и потенциально более прибыльные операции, тогда как другие граждане более консервативны.

Поскольку высший руководитель не может игнорировать мнение крупных групп, у него есть два варианта: либо получать быструю прибыль (блага для граждан), достаточную, чтобы сломить сопротивление оппозиции, либо придерживаться консервативной стратегии, удовлетворяя лишь некоторые запросы каждой из крупных групп владельцев. Первая политика обычно губительна в долгосрочной перспективе, вторая менее эффективна с точки зрения результатов. Первая нарушает фидуциарную обязанность, второй же случай более сложен.

Производственная иерархия не препятствует свободе Сравнивая социализм с анархизмом, социалисты утверждают, что частная собственность на средства производства – анафема для коммунистов – подчиняет рабочих владельцам и менеджерам, так что они теряют свободу. Да, рабочие должны исполнять приказы, но в кооперативах им тоже приходится подчиняться либо наемным менеджерам, либо решениям большинства. Индивидуальный предприниматель подчиняется воле потребителей. Свобода – это товар. Люди продают его, взамен получая зарплату или другие виды дохода.

Любая работа уменьшает свободу воли человека, который был бы не прочь спать до десяти часов и затем идти кататься на лыжах. Желания не имеют отношения к реальному миру.

Необходимость в ограничении свободы воли не может считаться нарушением свободы, если люди сами добровольно устроились на работу с целью получения зарплаты. Фактически, они реализовали свою свободу воли. Нарушением может считаться ограбление, поскольку выбор между жизнью и кошельком риторичен. Если человек отвергает трудоустройство, ему не обязательно придется голодать; он может работать на себя в сфере кустарных услуг или натуральном сельском хозяйстве и вести вполне обеспеченную жизнь. Отказ устраиваться на работу угрожает уровню жизни, а не самой жизни.

Отказавшись дышать, человек умрет, но это не делает обязательное дыхание ограничением свободы. Человек может так ценить свободу, что откажется от работы и начнет голодать, но это тоже естественный ход вещей. Анархистов волнует только проблема принуждения, и им безразличны ограничения, наложенные на человека природой или самим собой. Человек свободен продать часть своей свободы. Вступив в брак, человек отказывается от постоянных связей ради семейного уюта.

Подчиняясь демократии, человек отказывается от свободы жить так, как он хочет, ради уверенности в том, что большинство конфликтов удастся разрешить мирным демократическим путем.

Устроившись на работу на завод и выполняя приказы руководства, он получает более высокий и надежный доход, чем при работе на самого себя. Здесь нет никакого принуждения. Тот факт, что предприниматели закрыли заводы, не выдержав конкуренции с импортом, потому что рабочие возражали против понижения зарплаты или повышения интенсивности труда, как произошло с американской сталелитейной промышленностью, показывает, что у рабочих есть все необходимое для отстаивания своих прав. Принудительное соглашение – оксюморон, поскольку стороны пришли к взаимовыгодному соглашению. Принуждение есть пограничный случай легитимного баланса переговорной силы.

О нарушении свободы можно говорить только в том случае, если работодатели сговорились; в этом случае задействованы не безличные рыночные силы, а различные произвольные действия. Однако в условиях глобальной экономики такой сговор уже невозможен.

Социалисты считают неправильным, что менеджеры и другой персонал надзирают над рабочими, ведь те и так разбираются в своей работе. Например, хирург работает без всяких менеджеров. Однако хирурги учатся до одиннадцати лет, после чего, как правило, продолжают учиться всю жизнь. Если бы рабочие имели такое же образование, то в менеджерах было бы меньшее необходимости. Впрочем, и хирурги, и рабочие не смогут работать, если никто не будет планировать инвестиции, маркетинг, логистику и финансирование. Даже в операционной комнате есть свои специализации, да и хирурги выполняют требования и процедуры различных регулирующих органов, страховщиков, адвокатов и других специалистов.

Только собственник имеет право решать, как рисковать своими деньгами. Ни хирурги, ни рабочие не могут принимать решения об инвестициях. Все люди разные, как и общества.

Эгалитарных обществ не существует, и при любом политическом режиме всегда существует иерархия.

Демократическая иерархия подчиняет людей большинству, коммуны точно так же решают, как пользоваться общим имуществом. В обществе без законов правит сильнейший.

Капиталистическая иерархия наиболее гибкая, поскольку она всегда привязана к конкретной ситуации, ad hoc: в каждом случае люди решают, хотят ли они устроиться к данному конкретному работодателю за данное вознаграждение.

Конечно, следование приказам в определенном смысле отупляет человека. Военные известны своим некритичным отношением к приказам. Но можно ли сказать, что производственная иерархия делает из рабочих дураков? Эта взаимосвязь вовсе не очевидна. Многие работы требуют образования и аналитических способностей. Технология не только не подавляет умственные способности, но напротив, платит за них. Примитивная работа может пагубно сказываться на интеллекте, но таких работ становится все меньше, особенно в развитых экономиках, где все больше функций выполняют роботы. В прошлом большинство профессий были еще скучнее, чем сегодняшняя работа на конвейере. Для натурального хозяйства мозги почти не требовались, а творческой работой занимались лишь единицы. На самом деле многие люди, если не большинство, не хотят ни умственной работы, ни полной свободы, ни ответственности. Но для тех, кто хочет всего этого, свободный рынок предлагает много возможностей.

Интеллектуальная поляризация общества невозможна:

даже самый глупый понимает, что получает меньше других, и старается интеллектуально развиваться. Социальное обеспечение способствует поляризации, поскольку наименее развитые работники могут сравнительно комфортно существовать, занимаясь самыми простыми профессиями и не улучшая свое образование.

Самый скандальный пример эксплуатации работника менеджером – сексуальное домогательство. Хотя в большинстве случаев оно имеет место только в воображении «жертвы» и его адвоката-вымогателя, настоящие домогательства тоже происходят. В чем, однако, проблема, если владелец завода предлагает своей секретарше поднять зарплату в обмен на определенные интимные услуги, если она может отказаться и сохранить работу? Не стоит заблуждаться, наивно думая, что на такое пойдет женщина только в самых стесненных жизненных обстоятельствах. Пока выбор в ее руках, нет никакого смысла называть такое предложение домогательством. Она имеет право назначить своим симпатиям цену, как на любой другой товар со справедливой ценой. Впрочем, если руководитель нарушает должностные инструкции, обязывая ее вступать в интимные отношения, тогда можно вести речь о нарушении трудового договора.

Рабство Хотя рабство считается отвратительным, эта тема заслуживает рассмотрения хотя бы потому, что уже долгое время она считается главным полем битвы между либералами и социалистами. Либерализм исходит из того, что человек обладает неограниченной свободой, в том числе свободой отказаться от своих свобод – даже от всех, став рабом.

Социалисты используют этот крайний пример, чтобы показать, что общество должно ограничить свободы, если их реализация с очевидностью унижает человека. Не правилен ни один из этих взглядов. Общество не имеет права регулировать свободы в целом, однако либерализм, как любая теория, утрачивает свою применимость в крайних точках, и самые крайние случаи требуют минимального регулирования. Избыточное же регулирование не улучшает, а ухудшает условия жизни людей.

Когда мы говорим, что один человек имеет право подчиниться другому в обмен на вознаграждение, мы приходим к крайнему случаю взаимообязывающего пожизненного трудового контракта – иными словами, рабству. Поскольку люди подчиняются другим для того, чтобы пользоваться полученным вознаграждением в свободное время, рабство лишает вознаграждение смысла. Одна свобода меняется на то, чтобы больше радоваться другой. С этой точки зрения продажа самого себя в рабство, чтобы не умереть с голоду, имеет смысл.

Точно так же человек может предпочесть пожизненный трудовой контракт, чтобы навсегда забыть о поиске работы.

Если на заводе используется оборудование, зависящее от внимания оператора, то владелец завода может предложить необычно высокую зарплату, но при этом предусмотреть в договоре физическое наказание за халатность. Антикризисный топ-менеджер, нанятый за астрономический гонорар, может быть подвергнут порке за крах компании. Обществу нет смысла запрещать контракты, предусматривающие риск телесного наказания. Действительно, солдаты подписывают именно такие контракты: они рискуют жизнью за вознаграждение.

Общество терпит самоубийство и не наказывает тех, кому самоубийство не удалось. Если человеку можно отказаться даже от жизни, то почему нельзя – от свободы? Если люди свободны совершить самоубийство, то точно так же они свободны продать себя в рабство. Общество должно следить за тем, чтобы покупатели рабов не извлекали выгоды из жизненных трудностей людей, завлекая их в рабство. Впрочем, ломбарды зарабатывают на этом же, и их никто не запрещает.

Принудительные прибыли нужно облагать высоким налогом, а «бизнес» работорговли подвергнуть жесткому регулированию.

Большинство аргументов против рабства связаны с его крайними проявлениями, когда хозяин злоупотребляет жизнью, наказанием, половыми отношениями, временем и имуществом раба. Однако даже потенциальная смерть от наказания в будущем может быть более желанной перспективой, чем гарантированная голодная смерть здесь и сейчас. Некоторые тайские и филиппинские женщины добровольно занимаются проституцией; замужние мусульманские женщины живут как незамужние наложницы в моногамных странах; люди в примитивных экономиках могут иметь меньше свободного времени, чем может быть у рабов в цивилизованных странах; у множества людей в мире просто нет имущества, которое могут отнять их потенциальные хозяева. Запрет развода мало чем отличается от рабства, если один из супругов господствует над другим. Крайняя бедность и угнетение – это плохо, и активисты поступают правильно, когда стараются улучшить жизнь людей.

Однако в некоторых случаях имеет смысл позволить людям продать себя в рабство.

Раб автоматически становится ближним для своего хозяина, который должен обращаться с ним этично. Библейский запрет ростовщичества положил начало учению о неприемлемости эксплуатации тяжелых жизненных условий ближнего. Библия регулирует и рабство; так, она запрещает злоупотребления и устанавливает срок службы раба – шесть лет.

После этого раб мог уже осознанно продлить свое рабство на всю жизнь, как следует узнав своего хозяина, оценив свое положение. Любая цена, уплаченная за раба, за шесть лет была бы гарантированно возмещена: потеря свободы на шесть лет стоит дорого.

В принципе разрешая рабство, важно предусмотреть его регулирование, как и в других крайних случаях. Обе стороны должны подписать контракт, в котором будут оговорены все вопросы: условия выкупа, срок службы, полномочия хозяина, наказания, частная жизнь раба. С этической точки зрения, самым важным пунктом является выкуп. Раб должен иметь возможность купить свою свободу, а его владелец не вправе требовать еще и штрафа за расторжение контракта, поскольку люди продают себя в рабство только в критических, форсмажорных жизненных обстоятельствах.

Общество должно законодательно описать самые тяжелые допустимые условия рабовладельческих контрактов, защитив рабов от чрезмерного злоупотребления их свободой.

Индивидуальные контракты могут предоставлять рабам больше прав, чем рекомендуют официальные положения. Переходная зона между обычным трудоустройством и рабством включает «регламентированные рабские контракты», трудовое соглашение на определенный срок с перемещением в страну с необычными законами и другие подобные соглашения, ограничивающие право работника на выход.

Все упомянутые рассуждения касаются только рабства по личному решению. Продажа свободных людей и особенно детей не рассматриваются: в отличие от имущества, люди имеют свободу воли. Эту аргументацию невозможно формально защитить, она аксиоматична: каждый человек обладает самим собой. Никто не может продать время, услуги или свободу другого человека. Любое государство, которое это делает, нравственно нелигитимно.

Исключением может считаться рабство за невыплаченный долг, когда должник незаконно воспользовался чьим-либо имуществом и для возмещения долга становится рабом своего кредитора. Он должен работать, пока не вернет долг, и жить там, где ему будет сказано, чтобы он не смог тратить деньги, предназначающиеся кредитору. Хотя сегодня общество ограничивает свободу заключенных больше, чем библейские рабовладельцы – своих рабов, отсутствие наказания за злостный невозврат долга провоцирует симуляцию, как показывает волна банкротств. Если злостных должников будут продавать в рабство, это понизит банковские проценты как ничто другое, и будет выгодно большинству.

Рассмотрим еще один пример – продажа в рабство детей их родителями. Людям нравится жить, и даже самые тяжелые условия жизни они предпочитают самоубийству. Если поставить человека перед выбором: родиться и терпеть лишения, или не родиться вовсе, большинство выбрало бы первое. Даже когда родители рождают детей специально для того, чтобы затем продать их в рабство, это все равно лучше для детей чем если бы родители их не произвели на свет. Эта же логика приводится в защиту одомашнивания и убийства животных. Дети существенно отличаются от животных: считается, что каждый человек уникален, тогда как животные имеют лишь коммерческую ценность. Когда родители контролируют своих детей, имеет место монополия над уникальным объектом, и она требует регулирования. Такая монополия порождает ответственность: родители обязаны поддерживать своих детей, как владелец дорогой картины обязан заботиться о ней. Людям приходится одомашнивать и убивать животных, потому что им требуется пища, однако подобные соображения не могут оправдать порабощение детей. Любое регулирование всегда произвольно, и разные общества по-разному ограничивают степень контроля детей их родителями. Однако самая крайняя степень контроля – рабство – повсеместно запрещается.

Родители требуют от своих детей помощи и уважения, поскольку вложили в них немало времени и средств. Такая модель взаимоотношений если и напоминает владение, то лишь отчасти и куда меньше, чем владение животными, которое тоже не допускает жестокого обращения.

Если говорить о торговле детьми, то у нее есть разные степени легитимности. Несмотря на всю шумиху в прессе, подобных случаев на самом деле немного. Часто передаются непроверенные данные о детском труде. Хотя защитники прав человека категорично осуждают детский труд, он был нормой даже в цивилизованных странах еще сто лет назад. Не существует такого «права человека», как право не работать до какого-то возраста, хотя богатые страны и ввели такую практику. Против нее можно привести много аргументов: у нее нет исторических прецедентов, она способствует инфантилизму и праздности, тормозит развитие ответственности и трудовых навыков, она не имеет отношения к учебе. Для ребенка из страны третьего мира работа за минимальную зарплату лучше, чем голодная смерть. Хотя западные благотворительные организации стараются смягчить эту проблему с помощью гуманитарной помощи и нехитрого образования, тем не менее нельзя осуждать родителей, которые продают своих детей на работу за кусок хлеба. Детская проституция отвратительна, однако вряд ли в своих деревнях девочкам сильно лучше, чем в борделях. Главными критериями при продаже детей должны быть острая нужда и бескорыстие: не должно быть других вариантов, а родители не должны иметь от этого материальной выгоды. Этот принцип запрещает выращивать детей для продажи в приемные семьи, однако допускает усыновление в крайних обстоятельствах. Подчиняться родителям естественно.

Подчиняться приемным родителям – это манипулирование свободой ребенка и может считаться приемлемым только в крайних случаях, когда ребенок от этого явно выигрывает.

Нет и нравственных причин запрещать рабство. Некоторые считают, что владение рабами искажает нравственный облик человека, однако это и не самоочевидно, и не подтверждается опытом: многие известные люди с высокими нравственными нормами были рабовладельцами. Этот аргумент подозрителен еще и потому, что его сторонники часто объявляют аморальным и другие приемлемые модели поведения, такие как бои быков и выращивание животных на убой. Как и в других областях жизни, здесь действует библейский стандарт: поскольку рабство не запрещено Библией, оно не может считаться безнравственным.

Вопрос о рабстве – сугубо теоретический. Без соответствующей законодательной базы хозяин не может заставить рабов работать: эта проблема была особенно очевидна в законопослушных Афинах, славившихся ленивыми рабами.

Как выяснилось, заставить работать заключенных не получается, если только не угрожать им смертной казнью. Наемный труд гораздо эффективнее: рабочие работают из страха увольнения, и работодателю не нужно ни содержать их, ни охранять.

Кооперативы Рассмотрим сверхзадачу анархо-социалистов – превратить все заводы в кооперативы. Социалисты признают, что в капиталистическом обществе ничто не мешает рабочим создавать кооперативы, но при этом они утверждают, что такие кооперативы рано или поздно закроются под влиянием различных внешних причин.

Во-первых, согласно их аргументации, кооперативы не смогут получить банковский кредит. Это недоказуемый аргумент, ведь банки охотно кредитуют этих же рабочих, предоставляя им ипотеку, кредитные карты, автокредиты и т. д., что гораздо дороже стоимости одного рабочего места.

В развитых странах кредитование бизнеса довольно либерально:

для небольших сумм достаточно личных гарантий, для более крупных требуется лишь бизнес-план.

Затем с доступности кредита социалисты переходят к его цене. Сегодня ипотечные кредиты предоставляются под пять процентов годовых, что лишь немногим выше инфляции. На Западе подобных ставок не было уже давно, а именно с появления антиростовщических законов. Кредит на открытие бизнеса стоит порядка 8–11%. Между тем кооперативы не процветают даже в Японии, где процентная ставка находится у отметки 2%. Кооперативы очень неэффективны, они не могут выплачивать даже эти проценты. Рабочие теряют больше из-за низкой эффективности обобществленного производства, чем выигрывают, удерживая всю добавленную стоимость.

Как видно на примере Японии, где кредитная ставка составляет меньше одного процента в год, доходы вкладчиков ничтожно малы. Бльшая часть процентной ставки по вкладу – это вознаграждение не за использование банком средств вкладчика в течение определенного времени, а за инфляцию и растущую стоимость потребительской корзины. Хотя корзину часто игнорируют, это важный индикатор: она показывает постепенное уменьшение относительной стоимости каждого входящего в нее предмета. Например, в 1940-х годах семья с одним автомобилем считалась преуспевающей; в 1990-х даже две машины на семью – это меньше среднего показателя. В 1940-х автомобиль был более важной покупкой, чем в 1990-х, – что можно назвать инфляцией спроса. Суммарная инфляция превышает номинальную на 2–3%, не оставляя вкладчикам реального дохода. Следовательно, любое регулятивное снижение процентной ставки представляет собой ежегодный налог на сбережения – иными словами, наказание за бережливость. Снижение ставки понижает вклады. Конкуренция между банками снижает их доход с нескольких процентов до абсолютного минимума или даже ниже, вынуждая банки игнорировать риски. Единственная альтернатива – национализировать кредит и формировать кредитные ресурсы из государственных доходов. Это приведет к произвольному распределению ограниченных ресурсов: кому и сколько давать в долг, будут решать бюрократы – так возникнет своеобразный подпольный рынок в рамках плановой экономики. Государство будет вынуждено аккумулировать кредитные ресурсы через налогообложение, что с точки зрения рабочих ничем не отличается от капиталиста, присваивающего часть добавленной стоимости в качестве вознаграждения за свою инвестицию.

Бесплатные или субсидированные кредиты сильно искажают цены на капиталоемкие товары, что характерно именно для коммунистической экономики: в СССР нереально низкие цены на авиабилеты приводили к постоянным пробкам в аэропортах. Советская автомобильная промышленность породила двадцатилетние очереди на неадекватно дешевые машины. Низкие цены на сталь привели к перепроизводству промышленного оборудования. Все это стало результатом не маразматичного менеджмента советской геронтократии, но искусственно заниженных процентных ставок.

У государства есть только один способ вернуть спрос обратно к норме:

повысить цены до рыночного уровня, но тогда получатели дешевых кредитов присвоят завышенные прибыли. Если брать с них налог, заводы окажутся не в лучшем положении, чем если будет брать кредиты по рыночным ценам. А оставить завышенную прибыль заводам значит обогатить их собственников-рабочих за счет потребителей.

Аргументы о процентных ставках, если их вообще принимать во внимание, могут оправдать только субсидирование кредитов для кооперативов, но никак не социалистическую мечту о запрете капиталистического предпринимательства. Эта цель кажется странной еще и потому, что государство и так поддерживает малый бизнес кредитными субсидиями и налоговыми льготами.

Кооперативы серьезно затрудняют реинвестиции – столп технологической конкурентоспособности. Считается, что кооперативы распределяют добавленную стоимость между рабочими, хотя на самом деле существенная часть прибылей идет на покупку нового оборудования, что ничем не лучше капиталистических предприятий, которые тоже удерживают добавленную стоимость. Более того, на самом деле капиталистические предприятия выплачивают рабочим даже бльшую часть этой стоимости, а свои инвестиционные нужды покрывают за счет акций, облигаций и долгосрочных кредитов.

Кооперативы не выпускают публичные акции, которые являются главным источником инвестиционного капитала. В результате кооперативам не хватает денег ни на зарплату (в сравнении с капиталистическими компаниями), ни на собственные инвестиционные проекты. Поскольку кооператив настаивает, что владеть им должны только рабочие, и не выпускает акции, приходится активно брать кредиты; в итоге кооператив расходует на капитализацию больше средств, чем публичная корпорация. Это приводит к понижению зарплат и выталкивает кооперативы в сектора экономики с низким уровнем капитализации, где рабочие в состоянии оплачивать оборудование из собственного кармана. В этих секторах по определению низкие квалификации, низкая добавленная стоимость и низкие зарплаты.

Реинвестиции превращают рабочих в акционеров, потому что они могут реинвестировать часть добавленной стоимости, только имея возможность ее забрать в будущем. Реинвестиции без возможности возврата именуются налогами, что ничем не отличается от того, как капиталистические рабочие делят добавленную стоимость с инвесторами. Реинвестируя разные суммы, рабочие вскоре станут акционерами с неравными долями. Когда рабочие выходят на пенсию, они не могут ликвидировать завод, поэтому передают его следующим поколениям. Поскольку социалисты не приемлют наследства, эту передачу необходимо как-то компенсировать. Стоимость завода является, по сути, личными сбережениями рабочих за всю их жизнь; следовательно, новые поколения рабочих не смогут выкупить его сразу, придется это делать постепенно.

Следует также учесть, что стоимость завода не является простой суммой тех денег, которые платили рабочие-ветераны, поскольку на нее влияет инфляция, гудвил и много других факторов. При выходе на пенсию рабочие должны получить больше, чем заплатили: назовем это прибылью или дивидендами. Для новых рабочих было бы удобнее не покупать завод, а взять его в аренду, превратив отошедших от дел ветеранов в капиталистов. На практике ветераны будут получать прибыль с реинвестированного капитала даже раньше, когда при расширении завода потребовалось бы нанять новых рабочих.

Будет несправедливо, если новые рабочие будут бесплатно использовать оборудование, которое купили старые, отложив часть созданной своим трудом добавленной стоимости. Если новые рабочие не выкупили часть стоимости завода, получается, что они используют чужое оборудование – то есть делают именно то, с чем призваны бороться кооперативы.

Социалисты нередко закрывают глаза на проблему подменой терминов:

вышедшие на пенсию рабочие-совладельцы получают от кооператива пенсию в обмен на фактический отказ от своей доли в пользу новых рабочих. Называй это рентой или пенсией, сумма не меняется.

Кооперативы не совместимы и с другим предрассудком социализма – неприятием наследства. Очень немногие люди сами тратят все заработанные деньги, большинство делит их с семьей. Поскольку на реинвестиции тратится существенная часть семейного бюджета, семья рабочего имеет полное право на его часть в кооперативе. Возьмем для примера ситуацию с мужем-рабочим и женой-домохозяйкой: и она, и дети имеют полное право наследовать часть мужа в кооперативе, поскольку его реинвестиции – это и их деньги. Любая попытка решить эту проблему приведет к произвольному ограничению размера наследства и круга допустимых наследников.

Социалисты утверждают, что кооперативы менее эффективны в краткосрочной перспективе и не могут выплачивать проценты по задолженностям, зато они более жизнеспособны в долгосрочном плане. Если бы это было так, члены кооперативов брали бы дешевый долгосрочный ипотечный кредит под свои дома, и инвестировали его в ценные бумаги кооператива, проценты по которым превышают ипотечные. Если этого недостаточно, кооперативы могли бы выпустить миноритарные акции для сторонних покупателей, что не сильно повлияло бы на распределение прибыли. Акционеры рассчитывают не на дивиденды (их платят немногие корпорации), а на увеличение капитализации компании в будущем – а ведь апологеты кооперативов гарантируют им опережающие долгосрочные темпы развития. Тот факт, что кооперативы не привлекают капитал через акции, показывает, что инвесторы не верят в их долгосрочную стабильность.

Если сравнивать «чистые» кооперативы, созданные для удовлетворения потребностей своих участников, и кооперативы «рыночные», направленные на нужды потребителей, то первые серьезно уступают вторым по конкурентоспособности. Если общество разрешит только «чистые» кооперативы, оно станет жертвой бесконечной инфляции, поскольку кооперативы будут постоянно повышать и зарплаты, и цены. Без центрального планирования, на уменьшившемся в силу инфляции рынке обострится конкуренция, и кооперативы будут вынуждены вернуться к рыночным принципам: кредитование с целью расширения, приглашение высокооплачиваемых топменеджеров и борьба с конкурирующими кооперативами и их рабочими-собственниками. В «рыночных» кооперативах зарплаты меньше, чем в частных компаниях; «чистые»

кооперативы возможны только в государственной плановой экономике.

Понимая нежелание рабочих устраиваться в кооперативы с низкими зарплатами, вечно отстающими от частных компаний, сторонники кооперативов заявляют, что низкая производительность хороша сама по себе. А раз так, рабочих нужно заставлять вступать в кооперативы, не смотря ни на что.

В качестве главного аргумента приводится экологический: чем меньше эффективность производства, тем меньше нагрузка на окружающую среду. На самом деле верно как раз обратное. При снижении производительности увеличивается количество ресурсов, требующееся для выпуска того же объема продукции.

Не только возрастет нагрузка на окружающую среду, но и товары станут дороже, что повредит как раз тем рабочим, для которых стараются социалисты.

Еще один типичный аргумент за запрет наемного труда, на этот раз этический: человек по-настоящему свободен только тогда, когда он освобождает других. Это беспочвенный позитивистский афоризм, противоречащий желаниям самих рабочих: они хотят работать и получать зарплату, а не влачить жалкое существование в кооперативах.

Нет ни рациональных, ни этических причин, почему рабочий должен предпочесть волю большинства указаниям профессиональных менеджеров. Рабочие предпочитают подчиняться не себе подобным, а кому-то, кто далеко и не похож на них самих: авторитарному правителю, менеджеру и т.д. Подчинение тем, кто равен тебе – неестественно.

Свобода индивидуальна; право создавать кооперативы подразумевает и право выбора, где работать. Самое большее, что можно сделать, – это разрешить создавать относительно закрытые экономические сообщества, не допускающие других организационных форм.

Социалисты предлагают решить финансовые проблемы кооперативов, ликвидировав конкуренцию. Это можно сделать либо отменив все прочие организационные формы (способные платить за кредиты), либо национализировав кредитную систему и предписав банкам понизить процентную ставку. Между тем государственная экономика несвободна.

Многие люди предпочитают получать зарплату, чем владеть средствами производства, ведь последнее влечет за собой соответствующие риски предпринимательской деятельности. Социалисты так хотят навязать обществу владение средствами производства, что не думают о том, что общество может не хотеть таких рисков. У социалистов есть только два варианта: либо центральная плановая экономика вообще без риска, либо государственная собственность на средства производства.

Некоторые утверждают, что при наличии необходимых инвестиционных ресурсов любой человек захочет работать на себя. Однако множество людей, занятых в профессиях без инвестиций (от уборщицы до программиста), предпочитают именно трудоустройство, а не собственное дело или подряд.

Когда рабочий одновременно и менеджер, и собственник, он свободен от корпоративной иерархии, однако должен самостоятельно обслуживать потребителей и поддерживать отношения с поставщиками. Оруэлл отмечал, что в революционной Испании официанты относились к своим клиентам как к равным, с достоинством. Современные заводские рабочие далеко не холопы; иерархия не обязательно означает раболепное отношение к вышестоящим. Без контроля со стороны менеджеров собственники должны самостоятельно реагировать на жесткий контроль со стороны потребителей;

когда они были простыми наемными рабочими, это была головная боль менеджеров.

Рабочие легче меняют работу, чем менеджеры;

собственники, однако, не могут позволить себе терять потребителей. Если рабочие станут собственниками, они окажутся в куда более жесткой иерархии, особенно когда однотипные товары продвигаются на рынке за счет разнообразия прилагаемого обслуживания. Фактически, рабочие не смогут покинуть свои фабрики. Единственным решением этого парадокса является плановая или лицензируемая экономика, создающая дефицит товаров и услуг. Потребители становятся заложниками поставщиков, как было в СССР.

Крупную частную собственность на средства производства можно отменить только одним способом – запретив контракты.

Но даже при этом собственники смогут учреждать тресты с номинальными акционерами, распределяя активы по числу людей и получая доходы в виде зарплат. Или можно превратить рабочих в номинальных совладельцев и вместо зарплат платить дивиденды. Или можно выдавать рабочим привилегированные акции с правом возврата при увольнении. Люди всегда найдут способы обойти ограничения.

Ничто из упомянутого не запрещает рабочим самим открыть свое дело. Множество мегакорпораций и миллионы мелких компаний созданы бывшими наемными работниками.

Возможно, у бывших менеджеров больше шансов преуспеть, но на этот счет нет достоверной статистики. В основном критике подвергаются фирмы, в которых владение и дивиденды не связаны с ценностью рабочей силы.

Оруэлл пишет о неэффективности обобществленной военной промышленности в Испании. Если небольшие кооперативы еще могут быть эффективны, крупные организации немыслимы без профессиональных менеджеров, которые требуют повышенных зарплат, льгот, социального статуса.

Сложные системы не бывают эгалитарными.

В эпоху роботов добавленная стоимость создается умом, а не руками. Почему бы просто не признать очевидный факт, что труд менеджеров создает добавленную стоимость? Если это не так, то почему частные инвесторы нанимают менеджеров и платят им большие зарплаты? Все успешные предприятия обязаны своим успехом менеджерам.

Рабочие могут контролировать производство и принимать инвестиционные решения лучше, чем средний менеджер, но хуже, чем лучший менеджер. Конкуренцию всегда выигрывают лучшие менеджеры, и потому кооперативы обречены на роль середняков.

Анархистские сельскохозяйственные кооперативы в Испании относительно неплохо существовали без технологий и инвестиций, но на сельском хозяйстве все и заканчивалось.

Оруэлл пишет, что безработицы не было, но только потому, что уволенные рабочие вступали в армию. Национализации подверглись даже чистильщики сапог. Анархистские заводы не могли производить военное оборудование, причем не только, как утверждает Хомский, из-за вражеского саботажа, но и по причине отсутствия профессиональных менеджеров, что более вероятно.

Эффективность компаний рыночного типа не означает, что они однозначно лучше кооперативов. В кооперативах лучше поставлена работа с людьми, коллективное принятие решений говорит о большем уважении к каждому члену группы. К счастью, рынок не лишает рабочих этих ценностей. Поскольку неэффективность кооперативов компенсируется низкой зарплатой, рабочие имеют право выбора: высокие зарплаты на конвейере Форда или низкие зарплаты и чувство собственного достоинства в мастерской. И тот факт, что кооперативы выбирают лишь немногие, свидетельствует о неприятии эгалитаризма. Людям нравится иерархия: быть ниже одних, но выше других. Эгалитаризма хотят только люди в самом низу – стандартное пушечное мясо для коммунистических экспериментов.

В кооперативы вступают только два вида людей:

убежденные идеологи и отчаявшиеся найти приличную работу.

Опытным инженерам и менеджерам не составляет труда устроиться в капиталистическом секторе. Кооперативы вынуждены либо постоянно иметь дело с рабочиминеудачниками, проигравшими конкуренцию, либо существенно диверсифицировать зарплаты, что делает бессмысленным владение в равных долях. В отсутствие дивидендов единственным различием между мастерской и корпорацией остается демократический менеджмент. Однако такая система превращает опытных менеджеров в консультантов, а очень немногие опытные менеджеры готовы согласовывать свои решения со слесарями и уборщиками. Кооперативы действенны только в однородных группах; командная работа требует команды. Общинное владение и узуфрукт подходят для примитивных обществ, но не для современных экономик с высокой специализацией кадров. На современном заводе работает большое число людей разных профессий, которые подключаются к производству на разных стадиях, так что однородность возможна только на самом базовом уровне – в сфере услуг, в молодых отраслях и только в небольших компаниях. Впрочем, есть и другой вариант: разбить крупный завод на отдельные кооперативы. Правда, составляя группу, им будет сложно принимать независимые управленческие решения.

Если мы отрицаем командную экономику, почему тогда мы настаиваем на «командном предприятии», которым управляют менеджеры? Потому что альтернативой является не свобода от централизованного подчинения, а менее компетентные и менее инновационные решения большинства. Проблема командной экономики не в планировании как таковом, а в ее масштабе и безответственности бюрократов.

Когда социалисты устранят «несправедливость»

распределения добавленной стоимости с инвесторами, им стоит заняться «несправедливостью» зарплат. Наемные работники будут утверждать, что рабочие-владельцы наняли их за зарплату. Однако социалисты считают опытных профессионалов монополистами, требующих от кооперативов возмутительно высокую зарплату, и потому хотят им это запретить.

Кооперативы не делают общество эгалитарным. Какие-то из них работают лучше, чем другие. Более эффективные кооперативы и их участники аккумулируют доходы в виде более высоких зарплат, тогда как менее эффективные проигрывают конкуренцию и растрачивают инвестиции своих участников.

После этого участники проигравших кооперативов предпочли бы увольнению поглощение и работу за зарплату. С другой стороны, частные компании часто управляются точно так же, как предприятия в собственности рабочих: менеджеров больше заботит персонал, чем далекие акционеры. Спокойствие менеджеров зависит от удовлетворенности рабочих, что правильно и закономерно.

Можно по-разному относиться к моральным аспектам кооперативов, но никак нельзя утверждать, что рабочие страдают от промышленной иерархии, заставляющей отдавать часть добавленной стоимости инвесторам, и ситуация требует революционных преобразований. Пока все попытки социалистов заманить людей в мастерские и бойкотировать акционерные предприятия оказались бесплодными.

Рабочий контроль На самом деле социалисты вовсе не хотят вовлечения рабочих в политику компании, потому что они хотят контролировать ее сами, что несовместимо с правом собственности. Ни один здравомыслящий человек не согласится инвестировать в компанию, которую он не может контролировать, будь-то прямо (назначая должностных лиц) или косвенно (продавая ее акции).

Равенство рабочих и владельцев в принятии решений – это на самом деле неравенство, поскольку владельцы рискуют деньгами, а рабочие – только местом работы (в случае краха компании). Кроме того, контроль рабочих затрагивает проблему демократического принятия решений. Когда все решения принимаются большинством голосов, инакомыслие игнорируется, однако революционные идеи – это по определению инакомыслие. Такие идеи могут найти поддержку в либеральном обществе, но всячески подавляются в условиях общинного социализма. Большинство может приемлемо управлять бизнесом, но оно не способно к прорывам ни в маркетинге, ни в технологии. Рабочие всегда предпочитают стабильность риску и не готовы к инновациям.

Теоретически рабочие могут нанимать менеджеров и давать им свободу принятия решений. Этот вариант не решает проблему отстранения рабочих от управления и не подходит инвесторам, которые хотят контролировать компанию.

Возможно, возросший уровень вовлеченности работников в управление производством сам по себе не плох: он способствует и лучшему пониманию общего блага, и росту производительности труда. Проблема в том, что сотрудничеству мешают высокомерие менеджеров и враждебность работодателей к профсоюзам. Для командной работы больше пространства в высокотехнологичных производствах, где обычно нет профсоюзов, а менеджеры более благосклонны к своим сообразительным подчиненным.

Как только работа превращается в рутину, рабочиесобственники начинают относиться к управленческой работе как просто к очередной обязанности, и эффективность снижается.

Рабочие просто не заинтересованы тратить время на разработку бизнес-стратегий, которые не затрагивают напрямую их работу.

Выделение рабочим опционов на акции существенно не меняет ситуацию, поскольку колебания цен больше зависят от обстановки на рынке, чем от решений рабочих советов. В японских компаниях уже пробовали кооперацию на основе лояльности, но нашли ее малопригодной в ситуации постоянной эволюции культуры производственных отношений.

Миноритарные акционеры обычно не питают завышенных ожиданий в отношении своего влияния на компанию и мало интересуются ее стратегией. Неудивительно, что о ней беспокоятся только менеджеры, ведь от нее зависят их зарплата и репутация.

Запрет ростовщичества Цели социалистов и устарели, и не имеют никакого отношения к вопросам морали. Так, во Франции процентные ставки регулировались и в период Террора, и в наполеоновские войны. Французские христиане неправильно поняли библейский запрет на проценты по личным ссудам. Древние евреи, жившие в условиях натурального хозяйства, брали в долг только при крайней нужде, и неудивительно, что наживаться на чужой беде считалось неприемлемым. Однако эта логика уже не применима к потребительским кредитам на товары не первой необходимости, и тем более кредитам для бизнеса.

Нет никаких нравственных причин для криминализации потребительского кредита. Человек имеет полное право выбрать, что ему больше нравится: купить сейчас и заплатить больше или купить позже и заплатить меньше. Если бы все кредиты были беспроцентными, все стали бы сразу же покупать все, что заблагорассудится. Высокая процентная ставка служит естественным ограничителем расточительства, ее ликвидация вызовет либо резкий рост спроса на деньги, либо инфляцию, либо бюрократическое регулирование выдачи кредитов.

Поскольку ни один завод не откажется от бесплатного кредита, спрос станет бесконечным и ресурсы быстро закончатся.

Кредиты будут оформляться годами, и почти наверняка возникнет черный рынок, где кредиты будут выдаваться в нормальном режиме.

В развитых экономиках денежные инструменты выпускает не только казначейство, что уже раздувает инфляцию, но также банки и другие коммерческие структуры. Как любой сделанный человеком товар, деньги увеличиваются в количестве и неизбежно дешевеют. Цена этого товара – ставка – постоянно снижается и для потребителей, и для поставщиков, облегчая жизнь первым и почти не затрагивая вторых. Этому доводу социалисты противопоставляют факт банкротства многих американских компаний, хотя на самом деле эти банкротства не имеют отношения к процентным ставкам. Безответственные заемщики объявляют дефолт по основному капиталу, а не процентам. Сама возможность банкротства уже является причиной дефолтов, поскольку провоцирует экспоненциальный рост получения кредитов – по сути, легализованное воровство.

Огромное разнообразие процентных ставок по кредитным картам (с 6 до 18 процентов) показывает, что главным компонентом номинальной процентной ставки является риск.

Рисковая составляющая номинальной ставки в несколько раз превышает действительную ставку, даже с поправкой на инфляцию.

Как ни странно, аргументы против ростовщичества и пассивного дохода направлены против рабочих, а не богачей. В современных экономиках большинство кредитов предлагаются банками, которые выпускают финансовые инструменты и получают бльшую часть пассивного дохода от потребителей и коммерческих ссуд, ипотечных кредитов и аренды недвижимости. Как любые другие акционерные корпорации, банки в основном принадлежат индивидуальным акционерам – конечным выгодополучателям ростовщичества. На практике банки редко платят дивиденды, а проценты с ростовщических операций выплачивают своим сотрудникам в виде зарплат.

Запрет процентных ставок слабо затронет богатых, зато заставит мелких вкладчиков переключаться с депозитов на более рискованные инвестиции. Как правило, в долгосрочной перспективе инвесторы проигрывают, а мелкие акционеры проигрывают вдвойне. Запрет ростовщичества не только не спасет их от хищников-капиталистов, а наоборот, обанкротит.

Либеральное обоснование депозитных процентных ставок как платы за отложенное потребление неверно: когда реальная ставка составляет 1–2% в год, никто не согласится отложить покупку автомобиля на год в надежде, что он подешевеет на один процент. Социалисты утверждают, что отмена депозитных процентов не помешает людям откладывать деньги на пенсию.

Инфляция, однако, разрушает их концепцию: в долгосрочной перспективе пенсионные вклады обесценятся.

Один из аргументов в пользу процентной ставки: она компенсирует номинальную инфляцию, обычно заниженную в официальной статистике, и время от времени резко увеличивающуюся. Сбережения в золоте бесполезны, поскольку в технологической экономике золото обесценивается.

Богатые не имеют больших доходов с депозитных процентов. Если бы социалистам удалось их запретить, владельцы капиталов просто инвестировали бы их без посредничества банков. Ограничение портфельных инвестиций неоправданно, потому что капиталисты рискуют своими деньгами, так что их доходы не более аморальны, чем доходы азартных игроков. Запрет одновременно и пассивной процентной ставки, и инвестирования – это форма налогообложения через инфляцию. Это провоцирует богатых на чрезмерные расходы, потому что у них больше не остается других способов тратить деньги.

Богатые люди – это стражи национальных инвестиционных ресурсов. На себя они тратят относительно немного, гораздо меньше расходов на бюрократию и убытков от падения эффективности в случае национализации кредитных ресурсов.

Если просто распределить деньги среди населения, пользы будет немного, поскольку люди будут просто тратить деньги, а не сберегать, как богатые. Если отдать все кредитные ресурсы общественности, это не поспособствует усилению контроля рабочих над капиталом: управление небольшими вкладами чрезмерно дорого, и мелкие вкладчики обычно поручают управлять своими вкладами банкам и взаимным фондам.

Государство может предписать каждому гражданину инвестировать определенную часть своего дохода. Такое решение помогло бы избежать налогообложения, при котором кредитные ресурсы концентрируются в руках государства.

Проблема в том, что этот механизм сложно контролировать, особенно если управлением инвестициями занимаются много разных фондов.

Чтобы платить проценты по вкладам, банки должны брать проценты за кредит. Поскольку конкуренция снижает прибыли почти до нуля, банки держат кредитную ставку на уровне инфляции, небольших административных расходов и рисков.

Последний фактор стал определяющим из-за законодательства о банкротстве, защищающего симулянтов за счет кредиторов.

Бизнес извлекает доходы из одолженных капиталов, и вкладчики, благодаря которым это становится возможным, ожидают получить свою долю прибыли. Без депозитной ставки люди просто перестали бы вкладывать деньги. Вкладчики согласны на небольшую часть доходов заемщиков, но вряд ли они захотят предоставлять деньги полностью бесплатно. Многие будут хранить деньги в золоте или другим пассивным способом, вместо того чтобы нести их в банк, что лишит экономику инвестиционных ресурсов. Без этих ресурсов невозможна ни сезонная организация денежных потоков, ни пополнение резервов. Это так даже в примитивной экономике, когда средства производства находятся в собственности рабочих.

Запрет пассивного дохода, в том числе аренды недвижимости и ростовщичества, пагубно скажется на людях с низким достатком, которые привыкли тщательно экономить и откладывать. Многие семьи рабочих косвенно арендуют промышленные активы, поскольку владеют акциями заводов и взаимных фондов. И они никак не подходят под описание жирных капиталистов, с которыми борются социалисты.

Ограничение прав собственности В этой связи различные направления социализма предлагают разные варианты: полная коллективизация, личное движимое имущество, частная собственность на средства производства для личного труда, различные виды собственности в разумных пределах. Последний вариант не лишен смысла.

Крупные инвесторы наслаждаются плодами своих трудов вне зависимости от снижения предельной полезности доходов.

Будет очевидным злоупотреблением взимать с богатых 90процентный налог, зато теоретически вполне уместно потребовать от них жертвовать эти же 90% на благотворительность.

Это может оказаться сложно осуществить, поскольку благотворительные организации будут потреблять деньги, которые иначе можно было бы использовать для инвестирования. Это требование можно легко обойти, если распределять прибыль среди членов семьи, номинальных собственников и трестов. Доходы можно оставлять в оффшорных компаниях. Любое произвольное регулирование ненадежно.

Постиндустриальный век порождает еще одну трудность для известного аргумента об ограниченном праве собственности, который гласит: никто не должен иметь больше, чем то, с чем он может работать самостоятельно. Вместо того чтобы нанимать рабочих, современные капиталисты могут использовать роботов, благополучием которых пока еще никто не интересуется. Уже совсем скоро инвестор сможет самостоятельно управлять заводом с компьютера, без всякого наемного труда.

Поскольку в высокотехнологичных экономиках богатство все больше связано с умственной работой и все меньше опирается на ресурсы общества, становится понятен настоящий мотив сторонников ограничения собственности – зависть.

Буржуазные революции требовали представительного государства, а не отсутствия государства как такового.

Капиталистов отличает практичность, идеалу они предпочитают достижимые и действенные решения. Капиталисты хотели либерального государства, по сути анархии с этическими запретами убийства и грабежа.

Анархо-социалисты обычно отвергают собственность по той причине, что она не может существовать без государства и потому якобы несовместима с анархией. Если следовать этой логике, то не только промышленные активы, но и вообще всю собственность нужно подвергнуть коллективизации. Это то, на чем настаивают только самые радикальные коммунисты, но этот вариант доказал свою неэффективность.

Большинство людей уважают чужую собственность, за единственным исключением:

когда присвоение чужого не представляет ущерба для собственника и риска – для нарушителя, как в случае с пиратскими программами и музыкой. Либеральное общество подразумевает минимум принуждения при защите права собственности, в том числе промышленной.

Отмена прав собственности – это слишком глубокое вторжение в жизнь людей. Даже у животных есть представления о собственности, когда они защищают свою территорию. Если отказаться от права на неодушевленные предметы, то что поможет сохранить право на одушевленный предмет, себя самого, свою свободу? Люди готовы убивать и умирать за имущество. Право собственности неотделимо и от политической свободы: если все имущество коллективизировано, то у альтернативных идей просто не будет материальной поддержки.

Уважать собственность значит уважать и человека, который владеет ей и ценит ее. Цены, деньги, доходы – все это отражает чувства и стремления человека, как буквы стихотворения отражают его настроение. Хотя сами по себе цены и буквы немы, они передают чувства людей, понятные для всех культур и народов.

Хотя право собственности требует наличия государства, его отмена не ускорит распад государства. Даже без собственности общество все равно нуждается в судах, полиции и армии. Помимо товаров люди вожделеют многого другого, например женщин. Идеологическая и национальная неприязнь порождает армии. Богатые бльшую часть своего имущества хранят в нематериальных активах, они могут позволить себе частную охрану и в целом меньше нуждаются в защите государства, чем бедные. У всех людей есть какое-то имущество, и большинство людей, нуждающихся в защите, вовсе не богаты. Имущественные конфликты обычно происходят между грабителями и честными гражданами, а не между бедными и богатыми. Даже коллективизированное имущество нужно охранять – следовательно, необходима полиция. В любом обществе возникают конфликты – стало быть, нужны суды. Люди защищали свое имущество задолго до появления полиции и судов. Эти институты просто регулируют имущественные конфликты, которые иначе решались бы только насильственным путем.

Сегодня большинство людей поддерживают неограниченное право собственности, хотя и несколько смягченное налогообложением. Вот почему анархо-социалисты опираются на диктатуру или пытаются одурачить людей с помощью демократической пропаганды. Анархо-социалистам довольно трудно придумать различие между собой и социалистами и коммунистами, которые также опираются на демократический централизм без значительной частной собственности. Представление о демократии у анархосоциалистов отличается от общепринятого: они пытаются усовершенствовать ее за счет постоянной ротации политического руководства, а также представительных должностей и народных референдумов. Такая система не позволяет решить главную проблему демократии – узаконенное подавление инакомыслия. Неэффективность политиковлюбителей, крутые повороты в политике и государственной экономике при каждых выборах – все это может быть гораздо хуже, чем злоупотребления нормального правительства.

Свобода существует не там, где регулирование мягкое, а там, где в нем в принципе нет необходимости. Ротация политиков – это регулирование регуляторов. Это путь не к свободе, а к перегруженной иерархической системе.

Некоторые социалисты предлагают перейти к кустарной экономике луддитского типа, когда каждый работник имеет в собственности свои средства производства. Впрочем, другие правильно понимают, что современная экономика требует концентрации капитала либо в частной, либо в общественной собственности. Поскольку эксперимент по созданию бюрократической экономики в странах советского блока провалился, социалисты объявили советскую модель «государственным капитализмом» и сейчас предлагают новую, более гибкую модель с ротацией бюрократии. В СССР эту систему без особого успеха пытались внедрить в 1920-х и 30-х годах, а в партийной номенклатуре она просуществовала до 1960-х. Для общества полезнее умеренно коррумпированные, но профессиональные бюрократы, чем менее коррумпированные, но неэффективные. Чтобы успешно выполнять свои функции, менеджер должен набраться опыта, а частая ротация этому препятствует.

Право на интеллектуальную собственность Хайек был прав, когда возражал против всеобъемлющих прав на интеллектуальную собственность. Эти права не присущи ей по природе: очень немногие делают открытия или пишут книги исключительно ради прибыли.

Интеллектуальная собственность отличается от материальных товаров как минимум в одном важном аспекте:

если кража товаров напрямую сокращает размер имущества собственника, то кража информации стоит собственнику только потерянной прибыли, но не влияет на размер его прежнего имущества.

Интеллектуальная собственность создает ценность (выраженную в цене продажи) почти или вовсе без дополнительных затрат на единицу товара. Цена отражает привлекательность товара для покупателя, а не себестоимость его создания для владельца. Если законодательно защищать интеллектуальную собственность, это помешает другим людям извлекать из нее прибыль без ущерба для владельца. Должно ли общество так делать? Во всех остальных случаях либеральная доктрина допускает незаслуженный доход. Соответственно, нет оснований запрещать и безосновательное пользование интеллектуальными продуктами. Библия предписывает разное наказание за кражу и удержание положенной платы, например десятины. Этим она также подтверждает, что нелегальное копирование не является воровством.

История не знает прецедентов государственной защиты интеллектуальной собственности в прошлом, кроме редких случаев крайней национальной важности, например португальский запрет на экспорт географических карт. Для первых промышленников патентование было одним из способов достижения монополии. Интеллектуальная собственность важна в условиях информационной экономики, однако стремительное внедрение инноваций снижает значимость патентов.



Pages:   || 2 |


Похожие работы:

«Вестник ПСТГУ III: Филология Заболотный Евгений Анатольевич, 2015. Вып. 5 (45). С. 38–46 МГУ, ЦНЦ «Православная Энциклопедия» e.zabolotnyj20@mail.ru УЧЕНИЕ ДИОДОРА ТАРСИЙСКОГО: ХРИСТОЛОГИЯ ВОПЛОЩЕНИЯ ИЛИ ВОЧЕЛОВЕЧЕНИЯ? Е. А. ЗАБОЛОТНЫЙ В статье исследуется у...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Шифр: ПИСЬМЕННАЯ РАБОТА УЧАСТНИКА ОЛИМПИАДЫ ШКОЛЬНИКОВ СПбГУ 2015–2016 заключительный этап Предмет (комплекс предметов) Олимпиады ПРАВО (10-11 КЛАСС) Город, в котором проводится Олимпиада _ Дата _ ***************************************************************************** Задани...»

«Областное бюджетное учреждение здравоохранения 3 «Бюро судебно-медицинской экспертизы» комитета здравоохранения Курской области ИСПОЛЬЗОВАНИЕ СПЕЦИАЛЬНЫХ МЕДИЦИНСКИХ ЗНАНИЙ ПРИ РАССЛЕДОВАНИИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ (справочно-информационные материалы) Ч. 3. Назначение медико-криминалистических ситуационных экспертиз К у р с к 2013 ИС...»

«Лашина Анна Валентиновна ПРОЦЕНТЫ ЗА НЕИСПОЛНЕНИЕ ДЕНЕЖНЫХ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ В СИСТЕМЕ ОХРАНИТЕЛЬНЫХ МЕР ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА Специальность 12.00.03 гражданское право; предпринимательское право; семейное право; международное частное право АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискани...»

«СОГЛАСОВАНО ПРИЛОЖЕНИЕ И.о. начальника управления к приказу начальника промышленности, транспорта, управления муниципального предпринимательства и трудовых заказа администрации города отношений администрации г. Владимира Владимира А.В. Семенов от «01» июля 2009г. № 351-П ДОКУМЕНТАЦИЯ ОБ ОТКРЫТОМ АУКЦ...»

«1 ОТЧЕТ О САМООБСЛЕДОВАНИИ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ МБОУ СОШ № 90 с углубленным изучением предметов ХЭЦ. РАЗДЕЛ 1. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ УЧРЕЖДЕНИИ. Полное наименование общеобразовательного учреждения в соответствии...»

«№ книги Святого Праведн. Иоанн Кронштадтский № п/п и его жизнеописание книги 1 Великий пост. Иоанн Кронштадтский 18 Дневник. Последние записи. Святого Иоанна Кронштадтского Моя жизнь...»

«Ольга Скороходова МЬЯНМОМАНИЯ И УРОКИ ДЛЯ РОССИИ1 Политический ландшафт Республики Союз Мьянма, известной прежде в России и за ее пределами как Бирма (например, справочник ЦРУ до сих пор использует старое название) 2, претерпел серьезные перемены в течение пос...»

«РОССИЙСКО-АРМЯНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ АРАМЯН АРАМ ЖИРАЙРОВИЧ ОТРИЦАНИЕ ГЕНОЦИДА И ДРУГИХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ И ОГРАНИЧЕНИЕ ПРАВА НА СВОБОДУ СЛОВА: МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ АВТОРЕФЕРАТ диссертаци...»

«Business.Online Системадистанционногобанковского обслуживания для юридических лиц НАЧАТЬ Business.Online – система дистанционного обслуживания, используемая Группой UniCredit во всех странах Центральной и Восточной Европы, включая Россию и Украину Основные преимущества системы: П...»

«Негосударственное частное учреждение – образовательная организации высшего образования «МИССИОНЕРСКИЙ ИНСТИТУТ» теологический факультет кафедра социально-гуманитарных дисциплин ДРЕВНЕРУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА Программа дисциплины Екатеринбург Одобрено...»

«1 Постановления Президиума ВАС РФ по актуальным вопросам частного права (на основе публикаций на сайте ВАС РФ в мае 2012 г.)1 Постановление Президиума ВАС РФ от 28.02.2012 № 13763/11 (есть оговорка о возможности пересмотра по новым обстоятельствам). Отнесение природных объектов и террито...»

«Трухина Елена Николаевна ПРИЕМЫ ПОВЫШЕНИЯ ПОДУКТИВНОСТИ ГОРОХА В ОДНОВИДОВЫХ И БИНАРНЫХ АГРОЦЕНОЗАХ НА ОБЫКНОВЕННЫХ ЧЕРНОЗЕМАХ САРАТОВСКОГО ПРАВОБЕРЕЖЬЯ Специальность 06.01.01 – общее земледелие, растениеводство Диссертация на соискание ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук Научный руководитель –...»

«ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО Александр КОЗУЛИН Права личности для «взрослого» человечества Идея прав человека выросла из философии гуманизма эпохи Возрождения. Первые буржуазные революции пров...»

«ПСИХИАТРИЯ Справочник практического врача Под редакцией проф. А.Г.Гофмана Третье издание, переработанное и дополненное Москва «МЕДпресс-информ» УДК 616.89 ББК 56.14е92 П86 Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми средствами без письменного разрешения владельцев авторских прав. Авторы и...»

«МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ТРУДА ТЕКСТ ПОПРАВОК 2014 ГОДА К КОНВЕНЦИИ 2006 ГОДА О ТРУДЕ В МОРСКОМ СУДОХОДСТВЕ Поправки к Кодексу во исполнение Правил 2.5 и 4.2 и к приложениям к Конвенции 2006 года о труде в морском судоходстве (КТМС, 2006 г.), принятые Специальным трехсторонним комитетом 11 апреля 2014 года Поправки к Кодексу во исполн...»

«Тарас Васильевич Шевченко Нестандартные методы оценки персонала текст предоставлен правообладателем www.iprmedia.ru http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=172252 Аннотация Если Вы поинтересуетесь у своих знакомых, каким образом их оценивали при приеме на ра...»

«Государственная власть. Законодательный процесс. УДК 340.115 О МЕТОДОЛОГИИ СОВРЕМЕННОГО ЗАКОНОТВОРЧЕСТВА Т. А. Желдыбина Саратовская государственная юридическая академия Поступила в редакцию 25 июля 2014 г. Аннотация: исследуются тео...»

«Руководство по эксплуатации сетевого цифрового видеорегистратора ComOnyx CO-RDS1616    -1Цифровой видеорегистратор Введение Благодарим вас за покупку цифрового видеорегистратора! Настоящее руководство по эксплуатации представляет собой справочное пособие по установке и эксплуатации системы. Ограничение ответственности: мы оставляем за соб...»

«308 Кошемчук ; отв. ред. В.А. Котельников. – СПб. : Наука, 2006. – 630 с. Культура русской речи : энциклопедический словарь-справочник / под ред. Л.Ю. Иванова, А.П. Сковородникова, Е.Н. Ширяева. – М. : Флинта : Наука, 2003. – 840 с. Кучина Е.А. Молитва в лирике А.С. Пушкина: Дружество как братство / Е.А....»

«08 Социальный бюллетень январь 2017 Профессиональная подготовка рабочих в системе формирования рынка труда в России СОЦИАЛЬНЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ январь 2017 Cоциальный бюллетень Оглавление Аннотация 1. Правовое регулирование и вопросы профессиональной подготовки рабочих в документах стратегического планирования Российской Федерации (резюме) 4...»

«Подготовка к ЕГЭ 2016. Русский язык Диагностическая работа № 2 Орфография (позиции 8–14) Демоверсия Инструкция по выполнению работы На выполнение диагностической работы по русскому языку даётся 45 минут. Работа...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.