WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

«Алексей Кубрик Внимательный лес Алексей Кубрик Внимательный лес Москва «Воймега» УДК 821.161.1-1 Кубрик ББК 84 (2Рос=Рус)6-5 К88 Художник серии: Сергей Труханов А. Кубрик К88 ...»

Алексей Кубрик

Внимательный

лес

Алексей Кубрик

Внимательный лес

Москва

«Воймега»

УДК 821.161.1-1 Кубрик

ББК 84 (2Рос=Рус)6-5

К88

Художник серии: Сергей Труханов

А. Кубрик

К88 Внимательный лес. — М.: Воймега, 2015. — 80 c.

ISBN 978-5-7640-0172-2

Алексей Кубрик родился в 1959 году в Москве. Служил в армии,

учился в МВТУ им. Баумана и Литературном институте им. А. М. Горького. Публикуется в периодической печати

с 1981 года. Автор книг стихов «Параллельные места» (1996) и «Древесного цвета» (2005). Преподаёт в лицее, занимается реставрацией музыкальных инструментов, ведёт мастер-классы по поэзии.

Книга издана при поддержке Владимира Ахметова.

© А. Кубрик, текст, 2015 © С. Труханов, оформление, 2015 © «Воймега», 2015 Обратные тропы ***

Вот придумал тебе ремесло:

вынимать из внимательного колеса скрип — летящее в ноль число, чтоб в него влетала оса по привычке, чтобы потом в листве — круглой каплей завязанная вода или в густовенчающей синеве — провода, одни провода.

Из непройденного: обратный лес, он потомственный тому, что потом.

Потому что дождь — приличный отвес для того, кому нужен дом.

В том дому на дудочке из пустот мне мурлычет облезлый кот, а другой восхитительно рыжий кот с ним росу потихоньку пьёт.

И у них на двоих одно ремесло:

вынимать из души печаль, потому что музыка есть число, а числа никому не жаль.



*** В давно танцующем сарае, где гнёзда ласточек в углу, лежит соха, трава глухая да чьи-то перья на полу.

То жизнь почти не понимаешь, то смерть почти не ворошишь, то в перекошенном сарае под нос себе себя ворчишь над перевёрнутой сохою, над теми, кто за нею шёл, чтоб перепахивать с землёю то тёмный лес, то светлый дол.

Чтоб ласточки, воссев толпою перед отлётом на юга, срывались стройною гурьбою и рассыпались, как пурга.

*** Песочный час немного налегке.

За водоросли радужного зноя вплывает рыба в тощем рыбаке с подсачником плетёного покоя.

(не жди не спи там поплавок с волной или с теченьем или с тенью ивы весь берег в дырах ласточки шальной с ней буруны и то неторопливы зацеп обрыв гитарная струна играет сом а не дневной подлещик) Все вещи мира держит тишина, но оставляет лишь живые вещи.

*** Дочери Глафире В стенах жеманные мыши.

В подвале наоборот.

По подоконнику с крыши капает то же, что льёт.

Я привыкаю к дыму.

Чем же ещё дышать?

В городе даже спины хочется не читать.

Вырастешь, станешь птицей и прилетишь ко мне.

Будем с тобой кружиться, вышагивать по стерне.

Грач и весёлый ворон, который из городских стал по-весеннему чёрен в доме совсем родных.

*** Там хорошо, где ты есть.

Вылепим кощея из пластилина.

Можно из теста, можно из глины.

Никто кощея не съест.

А что он с рёбрами белыми, прилипший к картонной земле, так это мы так приделали лишнее к тишине, в которой ему оставаться, когда мы пойдём гулять — шишками собираться, белками собирать компанию для кощея:

ёжики из травы, черепаха по фамилии Желудеев, коробка из-под «Вечерней Москвы».

*** Перешёл в прошедшее время, что со всеми, что не со всеми, сделал флюгер, как мерседес.

И теперь он кротов пугает, замирает, хвостом виляет, каждым ветром своё жужжит.

Что ему с небес посылают, то он в землю и говорит.





Сделал флюгер, а жизнь не в силах.

От любимых до нелюбимых чистым полем легла трава.

И косить её бензокосою ничего для души не стоит.

Встретишь камень — найдёшь слова.

Не слова, а родную душу потеряв, можно долго слушать, как ещё залатать свой дом.

Соловьи набухают свистом.

В чистом поле и в небе чистом — можжевеловый сон с аметистом против сна на пиру одном.

*** Терпкий привкус зимнего дня, даже в воздухе свет зашит.

Покажи мне, жнивьё-стерня, кто под снегом сейчас шуршит.

Дом наклонится. Лес отойдёт.

На стакане с креплёным вином примостится чайный налёт.

Неудобно пить на потом.

Всё хотел спросить почему, а теперь уж впору — когда.

Над сараем, царапая тьму, притулилась Антарес-звезда (лучше б оную зреть весной).

Подождём… Сей красный гигант против Марса ходил войной, как непьющий Альдебаран в книжке, читанной мной давно (без обложки помню её).

…коммунальных размеров жильё, целлулоидное кино… Всё слегка заползло друг-в-друг.

Если ламповый подмигнёт, то зелёным выйдет испуг и пластинку перевернёт.

Если ламповый перевернуть, там найдётся родная речь (без обложки — родная жуть) печь топить или мышь стеречь.

*** Хоть потрескалась печка из кирпича, но ничто ещё не скрипит, и соседи смотрят как на врача, если мимо кто семенит.

Птичий гомон плетётся на шум листвы, а неясыть едва ушла от вороньей стаи. Поднять с травы пару перьев — вот и стрела.

Научиться, как молчаливый Телль, тем вещам, что смерти сильней.

Вдоль реки дорога заходит в тень.

Можно только пройти по ней.

*** Монада не имеет окон.

В ней измененья изнутри не прекращаются. На стёклах лежит горючий куст зари.

В нём куст шиповника зелёный и паутина чуть парит, а паучок, как хмырь учёный, над новой сеточкой корпит.

Но ветер нити обрывает, и падает на брег ручья ладья листа — ещё живая, ещё не жухлая, как я.

*** вечер обходит намокший свет дождь на своём ветру в заборе дыра хлопотный плед пёс не ходи в дыру дождь накрошил и бубнит уют пучки засохших растений там на веранде ещё поют наши летние тени дурная трава быстро растёт переползает в канаву радости сделаны из пустот спрятанных в эти травы жил-был у бабушки сломанный дед с велосипедом до ветра на заборе один намокает плед высохнет станет светлый *** В моих стихах твоей души намного больше, чем моей.

В коробках спят карандаши, как будто так они точней.

Ребёнок учится читать:

сегодня мама далеко.

Он любит петь и рисовать и пить живое молоко.

Поля в дыму. Леса в огне.

И пепел кружится, как снег.

И с сердцем трудно в тишине, как будто это человек.

*** Июль. Жара. Песок и камни.

Прозрачный шустрый пескарёк.

Ну да, хотел поймать руками и шлёпал всем, чем только мог.

Иди, перебирай ракушки.

Останься, собери слова.

Мы загораем на опушке.

Мы выгораем, как трава.

Становимся немного стёрты песком и небом в облаках.

Из алхимической реторты лишь первый слог у нас в зубах травинкой, сорванной под носом.

Речушка прячется в овраг.

Гусей косяк застрял над плёсом и всё не скроется никак.

*** Положили сон на гранит — растащили на жернова.

Угадай, в котором звенит, так и быть, заверну в слова.

Одевая в иней траву, подберётся контровый свет, вспыхнет снежное наяву, чтоб точнее то, чего нет.

Передайте, пожалуйста, соль.

Пусть доест, пусть потом допьёт.

Вам идёт знакомая боль.

Надо ж, близких не узнаёт.

Пальцы крестик ещё теребят.

Всё, что есть, молчит, ни к чему.

Погалдят и снова взлетят.

И туда — не страшно ему.

*** Пастырь Дверью выводит овец.

Холодно утром. Тепло остаётся в том закутке, где небесный Отец пробовал время. Не льётся в жёлоб наклонный. Всё б ничего, да проржавевшую крышу надо замазывать краской вдоль швов, сурик разбавить пожиже, ткань нарезая с протёртых штанов в виде полосок. Ночная тьма шебуршится с котом за стеной медленно, как шерстяная.

От человека не больше одной вещи должно оставаться.

Стулья мербау. Бинокль полевой.

Пепельница из кварца.

*** Ночь посмотрит, день поплачет.

Я приеду, ты придёшь.

На соседней с нами даче соль попросишь в жёлтый борщ.

Уксус кончился, и красный не получится уже.

Мир и без того контрастней перед зимним неглиже.

Улетают те, кто плакал, изнывал и гнёзда вил.

Что там ветер накалякал?

Что там дождь почти размыл?

Это нечто дорогое, вроде ранней седины.

Кто такой да что такое из прохожей тишины.

Не проходит боль земная, затаится и — опять.

Борщ дымится, остывает.

Можно и соседей звать.

***

–  –  –

Надо б вообще остаться.

Пить знакомую воду.

Медленно возвращаться с речки в любую погоду.

И, вороша поленья, видеть немного сбоку разных изгнаний тени или пустую дорогу.

*** Ветер складчат материей скудной, но летучей. Забудешь дышать, как тропинкою тянется лунный лёгкий сумрак, читающий вспять две рябины, остатки забора, вой собаки, что лис далеко и что ей преставляться не скоро, а вот Марье Иванне — легко.

Сноведь, Сноведь, я — пыльная дрёма.

Досчитаешь и будешь искать.

Здесь тебе от войны до погрома даже родину можно копать.

До Покрова смещается лето.

Между веток бегут мельгуны — изумление лунного света на оправе речной тишины.

Возвращается длинная баржа.

Матерясь, тащат сеть мужики, припухая от выпивки ражей.

Хорошо хоть, проходят мальки в эти сети. За эти затоны рыбнадзор всё себе и купил.

Сноведь-сноведь… За старой иконой никогда ничего не хранил.

На приличную зиму надеясь, потихоньку тягает дрова, пилит, рубит. И, медленно тлея, печь его согревает в слова об умершей в такую же зиму, о молящих за душу ея… Ночь смиряет земные стремнины.

Может, ей и неведом судья.

Как висящую зыбку качала, как склонялась агу да агу, как себя по ночам забывала, как лежала в коротком гробу.

Сноведь-сноведь… А это не люди, это мох обнимает стволы.

«От тебя ведь уже не убудет», — говорят ему те, кто мертвы.

Хлябь тропинки. Остатки забора.

Ужас в том, что забыто легко, потому что у памяти воры — это вовсе не кесарь в трико.

Возвращается длинная баржа.

Вёрст на тридцать прожектора свет.

Жизнь была как родная пропажа.

А любовь — как пропажа в ответ.

*** Куст скребётся в низкое окно.

Этот сон меня уже не помнит.

Входишь в воду, илистое дно пузырится. В анфиладе комнат пыль танцует сельский менуэт.

Звук вдали почти что вертикален — это море и обратный свет, что зелёным ангелом ужален.

— Мама, мама, что мы будем делать?

— Ничего, сыночек, ничего.

Я вот, представляешь, и без тела как-то вижу облако Его.

Одевайся и сходи за хлебом… Одеваюсь, даже ухожу.

Море улыбается, как небо.

Я его на ниточке держу.

***

–  –  –

Древесного цвета *** Одна красноухая черепаха говорила мне, таская обноски в храм:

зачем ты построил свой дом из праха, зачем вообще ты всю жизнь ковырял этот хлам.

Прах добрался до первой заоблачной ямы и говорит: прочитанная трава как-то тихо растёт на панцире далай-ламы, а на шкуре палеозоя она вообще чуть жива.

Входит муж, подобно Аресу, дырявый чудом и, ни слова не говоря, уносит черепаху и дом.

Молитесь душам китов и деревьев, покуда «прекрасное прекрасно само по себе» с трудом (курицу надо готовить считанные минуты, иначе, как мужичина, она сухая потом).

Одна чёрно-белая крыса по имени Фуфа говорила мне, таская орехи в диван:

ну, посиди немного, спой наше лихо на ухо, я ведь знаю — ты добрый, даже когда не пьян.

Представляешь:

пустыня, дверь, а за нею бабочки рая… Ну так вот, этим бабочкам — привет от нашего всё.

Входит муж. Из тысячеоких сараев ты не выберешь тот, в который вошёл Басё.

*** Странник, зовущий небо, перебирает ветер.

Спящий может проснуться, дотронувшись до звезды.

Любит, словно не любит.

Мало ли что на свете с нежностью умирает, как полевые цветы.

Страннику шёпот Леты ближе, чем час восхода.

Ночь навещает звёзды клочьями пустоты.

Два неуютных сердца в лишнем времени года зябнут одними глазами, как полевые цветы.

Ночь повторяет море и возвращается в камни.

За каждой её молитвой — всадники немоты.

Ты засыпаешь, вечно снятся твои берега мне — лёгкие после жизни, как полевые цветы.

Это, как в детстве, люди кажутся плоть от плоти сквозных паутинных веток, поющих им с высоты.

И если жизнь замирает птицей на горизонте, то обращается к свету, как полевые цветы.

*** Фундаментальная жажда небытия — говорит уходящий и иногда уходит.

А как же я, как же моя семья! — голосит остающийся. — Вроде в природе не обязательно циркулем бездны над головой или тапочками под вешалкой гостевою… (Между прочим, вешалка — с вырезанной листвой и амуром-ангелом с натянутой тетивою.) Я боюсь реставрировать поздний ампир, даже если это ножка рояля, створка буфета или зеркало, переводящее мир так же тихо, как озеро в час рассвета.

Сначала надо циклей отчистить грязь, отшлифовать, восстановить детали, и при этом узор магически должен совпасть с тем, который ты стёр в самом начале.

И только потом семейство лаковых червецов… слой за слоем… упавшая восьмерица.

Птица Феникс — это из области снов.

Чёрный ворон — это зеркальная птица.

*** Жолтый и чорный пишутся через «о».

Пыльный ангел — растение или птица… Неужели рассвет до сих пор ещё бирюзов и не важно, кто в нашу жизнь с тобой превратится?

Иногда, путешествуя с пчёлами Валери, я натыкаюсь на ветер, цветущий в ночной канаве, и чердачная моль возвращается в лабиринт пересохшего зимнего разнотравья.

А подробный монах прячет своё лицо, трогает нервно венчальную повилику… — Что ж вы, князь, не вышли ко мне на крыльцо?

Я хотела вернуть вашу последнюю книгу.

Пыльный ангел, как луговой мотылёк, запахнул страницу, вырвался из переплёта.

Неужель наша жизнь — это сплошной зрачок увидавшего вдруг над собой насекомое что-то.

Пыль нежней человека умеет лежать на земле.

Вот и спроси у тонкой дорожной пыли, как расправить узор бражника на стекле, не отнимая дыханья у осторожных крыльев.

*** Битва — это прекрасно! — возопят пастухи.

Битва просто была… — шёпотом царь на троне.

Потом он отходит в сторону и возле реки падает (стрела навылет), в хитоне — маленькая дырочка, похожая на жука, которого утром он подобрал как чудо.

До семивратных Фив добираются не войска, а один ассасин и два бессмертных верблюда.

Я всё спрашиваю: кинематограф — это к кому?

К пастухам, к царю или к двум дромадерам мы приходим в гости, когда во тьму отступает актёр, ограбивший нас не в меру на те чувства, которые не сыграть, а всего лишь прожить — и то не хватит сюжета… Ах, какая в том жуке благодать.

Даже отсюда видно, что он древесного цвета.

*** …и стоит перед глазами поляна, на которой всё сплошные лисички, все размером с «уси-пуси», бродяга.

Мой армейский дружище их тоже собирал на этой узкой прибрежной.

Правда, выпил столько водки, паршивец, что мешок с небесной той стеклотарой еле-еле я донёс до «газели»… Ничего, придёт июнь, мы с ним чокнем и построим новый пирс для рыбалки в тот же день, что и лисички вернутся, и клевать начнут лещи толще брёвен, на которых мы всё это устроим… А пока, пардон, зима. И из банки вынимаю прошлогоднюю сказку, наливаю прошлогоднюю песню и один без друга пью, не хмелея.

–  –  –

Сон большой, в чешуйках пуха на щетине с сединой… Завтра осени на ухо ты нашепчешь, что с тобой.

Завтра будет вероятно пролезать дождём в окно, тушью веток аккуратно обеспечивать темно.

У соседей всё роняют по ночам какой-то хлам.

Может, навь одну встречают, может, с новью пополам.

Сон большой. Сторожкой слуха лес стоит на берегу.

Между стёкол сохнет муха, рядом звёзды ни гу-гу.

Переедешь в новый город, там поменьше алкашей.

Ты смотри, на стёртый ворот туго пуговиц не шей.

А не то, как в старой сказке, дураком пойдёшь в цари на пиру в звериной маске шелушиться изнутри.

*** …в том стихотворенье только пара строк:

замедляя душу, падает снежок.

Я так не умею. Падаю быстрей, чем к шагам прохожим мёрзлый воробей.

…ждать того, кто умер. А живых не ждать.

И строку и душу так переписать:

если боль чужая, значит, мир чужой падает, не тая, прямо надо мной.

…на моё рожденье нищие друзья мне уже дарили птицу воробья он летал не падал он сидел не пел на мои топтанья искоса глядел как я там с глаголом от сплошных небес в знаках препинанья или тоже без *** Наша свобода, как школьные стулья, сделана в лагерях, но неизвестно, когда мы уснули, сладко сопя впотьмах… По возвращенье из тьмы повивальной, сгорбившись над собой, Гоголь чугунный сидит при бульваре вместе с широкой страной и постоянно в своём завещанье просит не хоронить… Только умеющий прятать дыханье знает, когда ему жить.

*** Художник, собирающийся в даль с мольбертом, термосом, лохматым спаниелем, с прищуром на лесные канители, грунтующим природную печаль, и я, готовый сделать паспарту его вчера задуманной картине, — мы встретились случайно на плотине и вот стоим и курим в пустоту.

Над просекой блуждающий рассвет переживает лёгкое сфумато, чьи тени, как осенние опята, незримо пожирают силуэт прибрежных зарослей. На нас течёт река.

Её изгибы, отмели, обрывы с утра нежны, к обеду суетливы, а в полночь идеальны для греха.

Чуть дальше — на монашьи клобуки похожи очертанья перелеска, и мокрая тропинка, точно леска, вот-вот порвётся серебром реки.

А если сшить с шептанием тропы полдневный зной внутри жужжащей твари, то крылья сложатся, как выпад киновари сквозь медленное зрение травы.

Болото за деревней Мотыли.

Я каждый раз боюсь спугнуть шагами лягушку, перепрыгнувшую камень, столетьями ползущий из земли, избу, в которой словно не живут, забор, готовый рухнуть с косогора, иль жест окна, столь близкий к жесту вора, крадущего свой собственный уют.

Художник, пристрастивший к мелочам свой тайный дар двойного воплощенья, чредой своих обрамленных видений он любит «здесь» и плохо видит «там».

И то, что остаётся вне холста, так долго молится, так трудно умирает, что вряд ли что-нибудь ещё спасает решившего, что значит красота.

Улиткин домик хрустнул под ногой.

Я помню, как я шёл в речном тумане, перебирая милый хлам в кармане, не понимая, что иду домой… Всю ночь мне снилось облако-не-я — неявный свет, искрящийся, как иней, свет, каплями блестящий в паутине, и умный свет ночного бытия.

Пусть музыка случайного жилья звучала мне то строже, то темнее, но тот художник выглядит точнее, когда я думаю, что это тоже я, но только не прилипший к голосам, а так, гуляющий себе в пансионате и улыбающийся будущей расплате за то, что выдумал себя и здесь, и там.

*** Снова к небу пробирается вода, не имея даже тени роковой… Я живу, как будто жил с тобой всегда, забывая даже тех, с кем был живой.

В вечном городе роскошествуют псы, на слепую волю свой мотают срок… На восток от сердца брошенные сны, как вода, уходят в медленный песок.

Сколько хочешь можно жизни рассказать, не послушает и выберет своё.

Не удастся, видно, больше разменять нам с тобою это гордое жильё.

Я живу, как будто жил с тобой всегда, забывая, что не властен над бедой.

Там, где к небу пробирается вода, даже твердь небес становится водой.

Вечный город то впадает в забытьё, то проходит сквозь глухие купола… И поёт во мне молчание твоё так же трепетно, как ты со мной жила.

*** Монастырский ветер… Прозрачный ключ… Из гостиницы выберешься на рассвете… И кресты — на фоне весенних туч, и бездомней всего старики да дети.

Если долго всматриваться в туман, можно выбрать взглядом в овражьей длани, как стоит игрушечный Тамерлан за Ельцом на донышке епифани.

А забудешь, как Дон долдонит: «Живи», вот тебе Потудань и дожди по кругу.

И всё машут гнёздами пустыри, потому что весна — и врагу и другу.

Я люблю руины за то, что они ближе к воздуху трудного воскресенья.

Их сквозные тени лучше поют одни и не любят случайного приближенья.

Как весне всерьёз предстоит уйти, так руинам всерьёз предстоит остаться… В диком поле можно не знать пути.

В дикой воле можно не сомневаться.

*** Н. К.

Ещё я вижу все её движенья, ещё меня не различает с ней земное время — плоть да плоть — круженье приговорённых к точности теней.

Круги расходятся. Надежда неподвижна.

Виолончель и альт ведут домой.

Я был любим. Теперь я только ближе… Я близок так, что звуки не со мной.

Пока за ритмом меркнущего света следит смычок в исчезнувших руках, я чувствую, что выбрался из бреда и только жизнь оставил при словах.

Для музыки, для камерного срока, для оркестровой ямы тех, кто жив, моё «люблю» тобою одиноко… Да больно скрипка слухом дорожит.

*** Мама моя не желает шить и потому живёт там, где я не желаю жить и жизнь меня не берёт.

Мне бы смолчать на худую тщету, выучить «степь да степь», сына увидеть сквозь суету… Жизнь короче, чем смерть.

Чёрной посудой молчит огонь.

Окна дорогой живут.

Всё мне мерещится — только тронь! — гнилые нити поют.

Мама, подённый ангел семьи, степями Зайсана живёт так, что ещё не рвутся мои ночи и дни напролёт.

Как ты печален, ночной воробей!

Время умеет шить.

В полынной степи дорогих людей снуёт горизонта нить.

***

–  –  –

*** С падающей листвой, с осенью между небес я не хочу домой, мой придорожный лес.

Я не хочу туда, где без тебя темно, где не умеет вода медленно прятать дно.

Птицы твои поют вроде невысоко… Мой никакой уют кончился так легко.

С падающей листвой.

Не открывая глаз… Может быть, твой покой знает, где я сейчас?

Может быть, в том и беда, что у твоей воды лишь облаков гряда выше любой беды.

*** Кофейный аромат в квартале мясника и детский мир, косящий на Лубянку, лев со щитом, еврей на оттоманке, не знающий, что он уже зэка, делящий воблу на клочке газеты… Неглинную укрыли на века.

Совсем не чувствую, что здесь течёт река.

Сияет всё, но как-то мало света, и даже сердце бьётся вразнобой.

Пройти Кузнецкий. Выйти к Моссовету.

В Успенском Вражке вяло закурить, забыть, что здесь уже не можешь жить, всего на миг глаза рукой прикрыть и вдруг войти в блуждающую Лету с Вергилием из капли дождевой.

*** Что мне делать, миндальный посох?

Как гнездо из папье-маше, покидают галльские осы всё, что было в короткой душе.

Я молчал на твоих страницах, если камень ещё не пел.

Вот и дерево мне не снится, видно, воздух над ним сгорел.

Вот и воздух не догорает, видно, камень его не пьёт.

Тот, кто сам себя убивает, слишком долго потом живёт.

По дороге в холмистый Павловск я насвистывал впопыхах ту мелодию, что обрывалась только пулей в кадетских мозгах.

Кормят белок велосипедисты.

Кифареды там, где покой.

Песни Шуберта пальцами Листа объясняются с млечной трухой.

Жаль, играют их гимназисты с непоставленной левой рукой.

Мне мерещится таянье льдинок и кошачие жесты перил.

Чья в нас память, воздушный инок, самых лучших ещё могил?

Вечер русского междуречья дожевала кремлёвская вша.

Даже снег оказался предтечей тех, кто будет дышать не дыша.

Если ведаешь то, что не знаешь, для кого эти песни без слёз?

Подожди… Ты куда пропадаешь?

Я не помню, что будет всерьёз.

И слова выпадают, как зубы, просто крошатся по чуть-чуть.

Слышишь… в Павловске медные трубы закрывают обратный путь.

*** Чем-нибудь недостойным назваться вещью — паутиной, зазимовавшей в углу, сонным домом, рухнувшим в Замоскворечье, или стёртым ковриком на полу.

В крайнем случае тёплой дорожной пылью, травянистым жужжанием комара, чертополохом, впившимся в бок кобыле, чертополохом, брошенным в тень костра, старым вязом, склонённым к озёрной глади, ожиданием ритма в мёрзлой реке… Чем-нибудь, что вряд ли за Бога ради перечислишь от времени вдалеке.

*** Подбородок пальцами подперев, задыхаясь от того, что не лжёт, что в глазах по углам — чужие дела, что слепая ненависть на законных стерв от себя его увела, не желая привычно входить в обиход, и, пока его извиняет мгла, он смятение тянет наверняка, приближая молчание аонид… За окном драматическая труха набирает форму, идёт в гранит.

Он читает сидящим напротив судьбу, как от парт до партий несут «всё равно», и согласный гул врывается на слуху в духотой задёрнутое окно.

Подбородок пальцами подперев, называя сжатые имена, он читает в глазах то, что здесь давно переброшено далеко наверх как с трудом доставшееся со дна.

Видно, бабка его молилась тайком на такие же лица в белом огне… Он заходит в укрытый углами дом, будто жить ему здесь за всех, спать, уткнувшись лицом к стене, отражая приставленное «потом», подходить к вещам и, сметая пыль, вечно путать муру и сибирь.

За раздвинутым до похмелья столом эти люди слушали б не его.

Опираясь на брошенный в нём пустырь, он идёт на верное естество, в лоно — тёмное, как огни, перекрученные в зрачках, как его предпоследние дни при простивших его дураках.

Подбородок пальцами подперев и без музыки там, где она живёт, без холёного права спешить домой и виденьем испытывать мутный блеф, словно купол — прибитой к губам трубой.

Только днём его выделяет страх.

Он годами не чувствует, где соврёт, обрываясь на самых коротких словах, изучая спины, как поводырь, попадая в памятников обвал точно там, где друзья ушли в перелёт за охрипшим глотком воды.

Спотыкаясь на точке, где прадед — гад или спутник собственности на грех, он себя вспоминает как полый смех — детством спящего в море щенка или пеной отброшенного назад, без вести выданного стиха.

А звучание так удлиняет речь, что тревогой оставленные глаза и себя раскачавший за эхом звонарь прямо здесь — на уровне рук и плеч — обнимают ничего не сказать.

Остаётся — последняя к миру тварь.

Остаётся — выучить, умерев… Он читает судьбу по корням держав, ничего, кроме времени, не предав, подбородок пальцами подперев.

*** Памяти М. М. В.

…В этой нише не прах, а солнечная зола тех улыбок, с которыми мы засыпали когда-то.

Упаси меня Боже помнить, как ты жила.

Научи меня Боже грусти твоей крылатой.

В коридоре длинном, скрипящем не так, как дверь, или в светлой комнате с плотной гардиной на входе… Всё мне кажется проще представить, где ты теперь, чем увидеть смерть хотя бы в одной свободе.

Копошась в земле, сгребая свою же тень, разжигая камин и съёживаясь под одеяло… Надо поставить в вазу и распустить сирень.

Её ночное сиянье всегда тебя восхищало.

Тарусский альбом Зелёный кузнечик, а может, цикада сверлит свой воздух во имя прохлады вместе с закатом, горящим в сосне.

Там, за беседкой с густым виноградом, рвущимся вон из тарусского сада, бабушка ставит цветы на окне.

Это пионы иль жадные астры, благоуханье их вроде прекрасно, только уж больно цветасто, по мне.

Мне больше нравятся запахи дыма и косогора, ведущего мимо полуразрушенных барских домов.

Запахи быстрой реки и парома.

Старый паромщик походит на гнома.

Больше не встречу таких стариков.

Рыбу, которую вряд ли поймаю, мысленно в реку опять отпускаю.

Я не рыбак. Я всего лишь витаю там, где бывает приличный улов.

В чтение книги, подаренной летом, я добавляю иные сюжеты, в странствие долгое — нет, не пущу.

Так и оставлю на белых страницах бурые листья и бледные лица, если удастся им не приземлится, может быть, позже когда навещу.

Ливень с востока затих водостоком.

Влажным, почти не мигающим оком смотрит из будки дряхлеющий пёс.

Входишь и чувствуешь: варят варенье.

Снова в беседку. Голодное чтенье сопровождает жужжание ос.

Что потерял, то, выходит, и нажил.

Только и вижу, что в ритме пропажи вытянул тропами пару миров, растормошил на манер попугая:

Кто-ты-такая? Да, кто-ты-такая?

Я — разлюбившая время любовь.

Я не живу там, где тени из рая кровом смиряют поющую кровь.

Можно вернуться — нельзя не вернуться.

В старом буфете китайские блюдца выжили лучше, чем чашки и сны.

Переставляя прошедшее время, я натыкаюсь на то, что не с теми был возведён бестиарий зимы.

Не познакомил того, с кем родился, с теми, кто будет меня провожать.

И невозможно все лучшие тени, как бы над ними мой голос ни бился, вместе хотя б на мгновенье обнять.

Quantum satis *** Много жизни — ещё не искусство.

Много смерти — ещё не стихи.

Тельце маленького моллюска было мне извлечь не с руки, но однако же покупал их и в подваренном виде ел, и нырял за звездой шестипалой, и на море всё дольше смотрел… А вернулся в Москву печальным.

Я не знаю, где меня нет.

Там, где, солнце встречая алым, мне волна огибала след, или там, где и вор под вора, и династии мёртвых блюд, и беззвучных ответов ворох.

И стихи — отдельно живут.

–  –  –

Снег опаздывает на Рождество.

Просыпается ветер, ему и машешь.

Положите нас тёпленькими в зимнее естество.

Дайте гамаши!

На скамеечку сядем — вороны к воробьям, — листьями ворошась, прошлое им покрошим, в разных носках переползём в бурьян.

Милостыню — в калоши.

Горизонт события тянется к небытию.

В центре события — только струны и время.

Это такая физика. Я её не люблю, музыка там не с теми.

Судя по очертанию самых простых обид, каждый день тебе предстоит доверье.

Хватит маячить. Зачем тебе Гераклит?

Extra omnes — не двери, двери… *** паренёк утраты наведёт объектив диафрагму сузит выдержку увеличит ближний дальнему молчание сократив только себя и тычет голосовую спрягая нить чертит чертит круги над водою самоубийство придётся простить дело-то молодое до весны хоть один остаётся лист будущее в прошедшем тоже обскура ящик вот реквизиты значит и ты артист в настоящем продолженном настоящем лес которому ты в монохроме внимал чтобы свет оставить только у сосен дальний ближнему видимо наповал каждую осень *** Фибровый из тридцатых убрать с антресоли пустой.

Выглядеть мешковатым.

Ходить к себе на постой.

Росу, паутину, рассвет фотографировать редко.

Выйти на чистое «нет»

с тоненьким «да» в пометках.

Вырезать трость из клёна кривую, как зуб глазной.

Выглядеть удивлённым даже тем, что живой.

*** Здесь ты вязнешь, а там тебя как бы нет.

Всё — в конверт и на почту, пока не поздно.

…там ещё беседка и на просвет много старых книг составляют листва и воздух.

Керосинная лавка — обитый жестью сарай.

Скипидар, олифа, бидоны и — очи долу.

И соседский дед, законченный дырмоляй, — в каждой вещи дыра и во рту дыра для футбола шумных фраз, в которых шмаляет грусть, дребезжит посуда и двор расколот.

Вместо слёз смеяться я научусь, превращаться в ярость научит другая школа.

*** Бывают странные сближенья… Ночь дорисует мотылька, чтоб в зеркале без отраженья мелькала мамина рука.

И дом, который молча снится обрывками обычных фраз, как перевёрнутая птица, — скосил один открытый глаз.

Дождя никто не замечает.

Ещё немного — и насквозь.

Трамваи… стёкла и трамваи.

Всё в стёклах. Зренья не нашлось.

*** тот кто молчит красиво или как все тот кто вещает вяло или спонтанно белые начинают белка уже в колесе гирьки подтянуты к ним и ку-ку желанно всё что ржавеет нравится мне давно друг поседел в общем-то незаметно чёрным по белому чаще всего не в кино а в городской зиме грязной но безответной ты меня не искала я тебя не искал кто ещё любит осень в городе без вокзала музыка слышит музыку мир по-доброму мал но тишина огромна и это совсем не мало *** поворот сюжета к развязке солнечный зайчик на многолетней траве сосны шумят мальчик из детской коляски где-то там с соснами в синеве счастливы все никто не умеет говорить на этом и забывать на том чем короче день тем длиннее тени ангел сосношумящий вернись в отчаянный дом перемена ума впрочем и свет неистовый чтобы оплакивать чтобы стараться забыть плыть в синеве зайчиком как монисто звякать в сосновой зыбке и снова плыть ***

–  –  –

помнишь отец на свадьбе все напились мгновенно пели и не трезвели а он так и не захмелел велосипед вдоль стенки лыжи висят чуть выше зима поменяет вещи выкинь хоть что-нибудь жуки-древоточцы в книге а по бревну узорней может читая книгу надо смотреть на бревно слово вспорхнёт как птица ветка немного качнётся пока никто не вгляделся в ровный гул из огня улыбка во сне младенца младенец в скрипучей зыбке что примечательно вечер это когда не темно

–  –  –

Кофе сбегает — смотри не смотри.

Шорох его пространен, делит внешнее изнутри, точно бега тараканьи.

Был — кукарача, стал — таракан.

Мелкий помол вспухает.

Зёрна сбежали из разных стран.

Ситечко не помогает.

Пена не знает, что океан лучшую пену глотает.

Надо очнуться. Вдруг не сбежит, радужно отпузырится.

Выпьешь, почувствуешь: вечный жид может не суетиться.

Вжиться в какой-нибудь переплёт.

Странничек имморталис что-нибудь тёплое — подпоёт, чтобы за ним не скитались, чтобы врастая вещи в уют медлили, как растенья… Бедному Шлемилю всё же дадут встретиться с собственной тенью.

Quantum satis шуршат крылатые муравьи ёжик в блюдце зашёл допил молоко допыхтел свои тысячи игл в пол нет в потолок покосилась сестра в стену ворчит старик в стене и так есть твоя дыра есть и быстро поник на улице дождь обживает хмель пора тебе чуча в кровать кто не умеет петь как капель будет в купели спать бочка речка а пруд не в счёт там ведь одын карась его запустили всего на развод а выпустили вчерась во фраке в бараке достойная спесь хотя бы тому кто пыль кто сам облепил сутулую весь поджёг небесный ковыль Шуршат крылатые муравьи.

Ёжик в блюдце зашёл.

«Сколько крови, столько любви», — сказал и упал под стол.

Дон Малипьеро тропу дошептал, крадучись, что пуста.

Дождь, который её листал, всё прочитал с листа.

Музыка, видимо, началась — кончилось колотьё.

Музыка вот уже битый час звучит как убитых нытьё.

Может быть, дождь уже приглушён… Завтра как бутерброд.

Это же лучше, чем званый сон?

Пыль все сны соберёт.

Музыка, кажется, добралась до тарантеллы одной, но сумасшествие — только вальс стен у вас за спиной.

Не оборачивайтесь, прошу!

Музыка может того… Кажется — кончилось. Это шум самых лёгких Пьеро.

*** Вялым сводом ползёт луна день-деньской напролёт в шляпе прозрачного валуна.

Кто нас там разберёт… Встречные лица — ну чем не пни?

Шатается свет с востока.

Дверь открывается — только пни — трескучая, как сорока.

Значит, не знаешь, когда живёшь?

Смотри, как луна ползёт.

Ходит в подкладках приличная ложь.

Ах, да… нам всем не везёт.

Сердце пробьётся, но без тебя.

Больно уж зрячий слеп.

Облако лунное теребя, бродят вино и хлеб.

Вот собирается уходить.

Можно сказать, в дверях… Не выбирает, кого любить.

Всё-таки — это страх.

Тёртой морковью дитя накормить.

Поймать крупяную моль.

Луна доползёт, и придётся жить, а там и верить изволь.

*** хижины на берегу сине-зелёных холмов крыши почти к земле зёрна в одной горсти тенью помедлит кто тот и войдёт без слов что там моя душа ты уж меня прости нищие города беглые в облаках ветер ветви ворон нижет на переплёт это ещё не боль переведённая в страх это скорее тот кто за тебя живёт только его качни помню скажет что жил всё пеленал простор сколько хватает глаз Боже молись во мне медленный лист кружит вот и не знаешь слов может в последний раз *** В эпоху барокко проходят слова.

От лампы трепещется моль, а там, где должна быть твоя голова, старухи несут гоноболь.

И ты покупаешь, в давильню кладёшь и тёплой струей тишины прощальную песенку в зубы берёшь травинкой со склона войны.

Возможное счастье огромных небес, везучие люди без ног, вознёсшимся храмом разросшийся лес.

Что может ваш распятый Бог?

Ублюдки вы, люди, кричит голова, а сердце, а сердце молчит.

На всё — расписанье. Что плачешь, трава, на этот молитвенный щит?

Отдельно с травой или вместе с землёй и с каждым восходом зари, где каждая буква — железной иглой с безжалостной шерстью внутри.

*** Когти в солнечное сплетение, но не больно… Лежи, читай атлас Шуберта, в нём растения, а без них невозможен рай.

Кто твой друг на это столетие?

Что растения, что коты — существа неизменно летние и летучие, как мечты.

Вот из атласа выберешь что-нибудь.

Вот в окно на прозрачный лёд нанесёшь узорное по небу, чуть повоешь, как самолёт, из высокого в светло-низкое.

Лучше б было наоборот:

пусть сначала в корзине попискивает, а потом дольше всех живёт, провожает внуков и правнуков… Что растения, что коты — если смотрят, то смотрят плавно так, что невольно замрёшь и ты.

*** в глыбы возле ж/д вокзала на отшибе перми голь перекатная закатала кожу с глазами тюрьмы чёрный трамвай вдоль универа делает поворот честь отдавая фонтанному скверу феликс эдмундыч не врёт то есть торчит на гранитной стеле только его башка в центре фонтана в духе расстрела проволока зэка символом вышек и вертухаев нить концертина спираль егоза в метрах погонных небось покупают смотрят матрёшкам в глаза пьющие чаще всего бесслёзны пахнут уже вдали что это катит в трамвае желёзном ветер с вечной мерзли кто это пялится исподлобья сидючи у стены словно позируя для надгробья снежной фонтанной страны *** Вдруг выясняется: сирень уже цвела, и равноденствие пришлось на полнолунье, и между стёкол тёплая пчела уже жужжала ветра накануне.

Она меня как будто доплела, и только за тобой ещё плетётся ручная скатерть с краешка стола и фотография мордовника на солнце… А на размытом фоне дождь грибной бесплотным образом цепляется к растеньям, он собирается поссориться с листвой, ревнуя нас к пчеле с пушистой тенью и всё же празднуя зелёную грозу… Обняв тебя как будто бы впервые, дождь держит взгляд в ладонях на весу и собирает слёзы золотые.

*** Приличная вещь — забытый в книге цветок, стена из неровного кирпича, кровь забвения, зовущая на восток, кровь смирения, лечащая врача.

Дождь дождётся, и ты вернётся, мы — наверное, может быть.

Сосновый ветер так и поётся, чтоб оставалось пить.

Наполовину в чужих карманах, мелочью звякая о ключи, став цветком, вязью в туманах, что-нибудь мне молчи.

Лишний ветер, домашний голод, дымный, краснеющий в тучах закат.

Был не одним неприлично молод, стал одним, как снегопад.

Вот и радуется снегопаду, ведь и его может не быть.

Сорванный возле детского сада надо ещё засушить.

*** Памяти Бориса Рыжего Значит, так, с трудным сердцем восстав ото сна, выпив кофе, украдкой куря у окна, или нет, выпив чаю с дурацкой конфетой, я пишу тебе в блеющем гилью году:

птичий грипп на подходе, точней, на лету… Так что жди. Мы толпой. И почти без привета.

Ты ведь тоже в силлабо-тонических снах с папиросой на бледных, как в жизни, губах предсказал возрожденье посмертного стиля, хороня тех, кого не успел схоронить, а точней, обрывая того, кто, как сныть, вдоль дороги всю жизнь прорастал, простофиля.

Вдоль дороги, а не по короткой стерне, чертыхаясь на то, что ботинки в дерьме, я всё крюка давал, а скосить не пытался.

Ты скосил так, что мёртвые встали легко.

Далеко облако, если с прахом стихов положить весь тот прах, что остался.

Значит, так. Только раз мы гуляли в лесу.

С родниковой водой полимерный сосуд притащили для чая, о юности пошлой судача.

Есть один и совсем уже подлый сюжет:

мимо барских развалин с поэтом поэт так себе побродили вдоль бездны и озера плача.

То, о чём промолчишь, то и будет твоею рекой, над которой покой безысходные тени глотает.

Я люблю не охоту, а просто сидеть над водой и смотреть, как туман отступает пред краткой зарёй, и смотреть, как вода иногда и тебя отражает.

*** крутится вертится падает спит не просыпаясь встаёт трещина в нём на глазах трещит мать не узнаёт что за волчок проскочить успел в облако над головой вертится Боже кто это пел и почему над тобой и почему за пробелом окна медлит такой же пробел выйдешь на вой уйдёт тишина но не за тем кто пел вот и луна ещё не взошла друг ещё не зашёл лишь патефона тупая игла выкатилась на стол шорох точнее дребезг и гул в раструбе жестяном дети веранда скрипучий стул в нём незнакомый гном это твой прадед сажавший леса севший в привычный трамвай душно какие-то полчаса слышишь не умирай *** зачем так много и за что так мало в трамваях по вспотевшему стеклу следить за каплей рисовать овалы свернуть за угол выйти на углу сухая кровь скоблится на бумагу сворачиваясь в крохотный кулёк крошатся сны впечатывают влагу и отпускают с болью на денёк пожить не так не гулом многослойным не школьным эхом с черепом в руках а частым писком в дырочке обойной пока в саду репейник не зачах ты помнишь деревянные трамваи растущий снег туманящий луну дочь вылепит из глины попугая найдётся лес проверит тишину и в форточку поставит эту птицу кто знал что всё равно всё улетит и занавеска будет так клониться как ей велел рассеянный Магритт и человек в разрезанном пейзаже поставит стул и больше ничего достаточно чтоб помнили и даже достаточно чтоб думали его *** Д. Веденяпину Иглы, листья.

У разбитого корыта мураши антошка и антипка, их шуршанье с виду шито-крыто, только шито, видимо, не шибко.

У кого на шее слёзный бантик, у того на лапах заусенцы.

Каждый гриб — законченный романтик.

Говорит, что лес — сплошные дверцы:

то стенают, то светают, то выводят, то на ощупь в зное холодны, а ещё, ворчит, они заходят наподобье собственной луны.

Кто здесь? — раздаётся в полном зале.

Смех как ужас давится в трико.

Иглы-листья, — это вы сказали?

Я сказал, что сосны высоко.

Содержание

–  –  –

редактор: А. Переверзин художник: С. Труханов корректор, технический редактор: О. Тузова В оформлении обложки использована фотография из библиотеки istockphoto.com издательство «Воймега»

voymega@yandex.ru alkonost.mail@gmail.com Подписано в печать 2.04.2015.

Формат издания 60х90/16. Усл. печ. л. 5 Тираж 500 экз.

Помню, много лет назад меня поразила характеристика Алтая — как территории, наиболее удалённой ото всех океанов Земли. Вот так и место действия стихов Алексея Кубрика крайне удалено и от техногенной цивилизации, и от первозданной природы, и, что важнее, от той жизни, где существовали выверенные отношения между человеком и Богом.

Это тропа, идущая вдоль шоссе сквозь чахлую лесополосу, клочки травы вперемешку с мусором. Среда, почти непригодная для жизни — однако стихи обживают её, устанавливая связь и с мировой культурой, и с природой, и с камертоном — одновременно нравственным и музыкальным. И оказывается, что ничего не потеряно безвозвратно…

Леонид Костюков

Алексей Кубрик — поэт изумительно самодостаточный и сосредоточенный на внутреннем и важном, что позволяет ему видеть и вовлекать в стихи то, что другие поэты, увлечённые посторонним и внешним, не замечают. В его книге нет любви к своим стихам, а есть аскетичная оптика, которую он от стихотворения к стихотворению настраивает всё точнее.

Благодаря ей мы и видим «живые вещи», о которых он пишет неизменно и только — с любовью.

Похожие работы:

«Независимое казахстанское агентство по обеспечению качества в образованииIQAA Отчет по внешнему аудиту (визиту) вРГП на ПХВ «Казахский Научно-Исследовательский институт Онкологии и Радиологии», составленный экспертной группой Независимого казахстанского агентства по обеспечению качества в образовании после изуче...»

«УТВЕРЖДЕНО Генеральным директором ЗАО «СК БЛАГОСОСТОЯНИЕ» Д.А. Максимовым «17» октября 2014 года П РА В И Л А С Т РА Х О В А Н И Я О Т Н Е СЧ АСТ Н Ы Х СЛ У Ч АЕ В И Б ОЛ ЕЗ Н Е Й Оглавление: ЧАСТЬ I. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1. Терминология 2. Субъекты страхования 3. Объект страхования 4. Страховые риски. Страховые случаи 5. Заключение Договора 6. Страховая пр...»

«Геология, география и глобальная энергия. 2013. № 4 (51) Геология, поиски и разведка нефти и газа ГЕОЛОГИЯ, ПОИСКИ И РАЗВЕДКА НЕФТИ И ГАЗА ВЛИЯНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГРИФОНОВ НА ЧАСТОТУ ИЗВЕРЖЕНИЙ ГРЯЗЕВЫХ...»

«КИБЕРНАВТ КАК СИМВОЛ ГЛОБАЛЬНОГО МИРА П. С. Гуревич Автор рассматривает антропологические аспекты современной глобализации. Он показывает, что для осмысления глобальных процессов необходимо анализировать также и проблемы человеческой природы. Делается попытка создать обобщенный образ человека, который станет символом...»

«Постановление Правительства Москвы от 10.09.2002 N 743-ПП (ред. от 30.08.2016) Об утверждении Правил создания, содержания и охраны зеленых насаждений и природных сообществ города Москвы ПРАВИТЕЛЬСТВО МОСКВЫ ПОСТАНОВЛЕНИЕ о...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «БЕЛГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ У...»

«Stratum plus 17 №6. 2014 Анатолий Николаевич Кирпичников. Жизнь и труды Анатолий Николаевич Кирпичников ровперед, скажем, что, узнав о существовании дился 25 июня 1929 г. в семье петербургскородственников-эмигрантов, власти долго не го инженера-строителя Николая Васильевича выпускали Кирпичникова, ставшего...»

«Билл Адлер Перехитрим малыша Аннотация Каждому из родителей знаком ужас, охватывающий при столкновении с этим маленьким, но решительным оппонентом, любимым словом которого, похоже, является «НЕТ!» Эта книга подскажет вам средства, при помощи которых можно прев...»

«Ананьева Галина Владимировна воспитатель Александрина Татьяна Александровна воспитатель Дошкольное отделение №1 ГБОУ СОШ №892 г. Москва ФОРМИРОВАНИЕ АКТИВНОГО СЛОВАРЯ ДОШКОЛЬНИКОВ ЧЕРЕЗ ПРОВЕДЕНИЕ ДИДАКТИЧЕСКИХ ИГР НА РАЗВИТИЕ МЕЛКОЙ МОТОРИКИ Аннотация: в данной статье авторы рассматривают пр...»

«ЛЕКЦИЯ (3) ЦЕНОВАЯ ПОЛИТИКА. ОСНОВЫ ЦЕНООБРАЗОВАНИЯ НА ЛЕКАРСТВЕННЫЕ СРЕДСТВА. ПЛАН 1. Характеристика категории Цена и функции цены.2. Факторы, влияющие на цену ЛС.3. Стратегия ценообразования и ее цели.4. Цены, ориентированные на объем продаж.5. Цены, ориентир...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.