WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«А. БЛОК Ф отография Ламберга.- Петербург. 1907 г. РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСfИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ им. А. М. ГОРЬКОГО ИНСfИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ) БЛОК 1\.1\. ~ ПОЛНОЕ ...»

-- [ Страница 1 ] --

А. БЛОК

Ф отография Ламберга

.- Петербург. 1907 г.

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСfИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ им. А. М. ГОРЬКОГО

ИНСfИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

БЛОК

1\.1\.

~

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ

СОЧИНЕНИЙ И ПИСЕМ

В ДВАДЦАТИ ТОМАХ

МОСКВА «НАУКА»

БЛОК f\.1\.

~ ТОМСЕДЬМОЙ ПРО ЗА (1903 - 1907) МОСКВА «НАУКА»

УДК 821.161.1 ББК 84(2 Рос= Рус)б Б70 Издание выходит с г.

Подписное ISBN 5-02-011189-9 Институт мировой © т.

ISBN 5-02-022738-2, 7 литературы им. А.М. Горького, Институт русской литературы (Пушкинский Дом), составление, подготовка текстов, статьи,комментарии,2003 Российская академия наук © и издательство "Наука", Полное (академическое) собрание сочинений А.А. Блока в 20-ти томах, оформление, (год начала выпуска), СТАТЬИ

ТВОРЧЕСТВО ВЯЧЕСЛАВА ИВАНОВА

«ПОЭТ И ЧЕРНЬ 1.

Вячеслав Иванов -совершенно отдельное явление в современной поэзии. Бу­ дучи поэтом самоценным. изумительно претворив в себе длинную цепь литератур­ ных влияний, он вместе с тем, по некоторым свойствам своего дара, представля­ ет трудности для понимания. Как бы сознавая свое исключительное положение очень сложного поэта, Вяч. Иванов стал теоретиком символизма. Ряд его статей напечатан в журнале "Весы". Вяч. Иванов, как поэт и теоретик, явился в переход­ ную эпоху литературы. Одна из таких же переходных эпох нашла яркое воплоще­ ние в древнем "александризме".



Александрийские поэты-ученые отличались, между прочим, крайней отчуж­ денностью от толпы; эта черта близка современной поэзии всего мира; а общность некоторых других признаков заставляла уже русскую критику обращать внимание на указанное сходство. Это делалось с целью преуменьшить значение современной литературы; делалось теми, кто вечно "робеет перед дедами", тоскует по старине, а. в сущности, испытывает "taedium vitae"*, не понимая того, что происходит на глазах. В истории нет эпохи, более жуткой, чем александрийская: сплав открове­ ний всех племен готовился в недрах земли; земля была как жертвенник.

Блажен. кто посетил сей мир

В его минуты роковые:

–  –  –

говорит Тютчев. Во времена затаенного мятежа, лишь усугубляющего тишину, в которой надлежало родиться Слову,- литература (сама- слово) могла ли не сго­ рать внутренним огнем?

Это сгорание было тонкое, почти неприметное. Все были служителями мяте­ жа; но одни купались в крови дворцовых переворотов, другие "знали тайну ти­ шины"; эти последние уединились с белыми, томными Музами, смотрящими ку­ да-то вдаль "продолговатыми бесцветными очами", как Джиокаида Винчи.

При­ ютившись в жуткой тени колоссального музея, они предавались странной забаве:

детской игре, сказали бы мы, если бы не чувствовали рядом носящуюся весть о смерти. Они сумели достичь мудрой здравости среди малоздравых "изобретений бессмертия", среди исследования тайн египетской герменевтики; погружаясь в мучительные глубины, они создали стройные свои стихи. Мы слышим в них весе­ лые слезы над утраченной всемирностью искусства.

Гомера исследовали, ему подражали- напрасно. Что-то предвечернее было в





• отвращение к жизни (лат ). - Ред чистых филологах, которых рок истории заставил забыть свое родовое имя В этом "стане погибающих за великое дело любви" была пред­ "nomen gentile".

смертная красота, или предвоскресная разлука с родными началами; избыток души героя, который бросается с крутизны в море, залитое кровью всемирного утреннего солнца.

Мы близки к их эпохе. Мы должны взглянуть любовно на роковой раскол "по­ эта и черни". Никто уж не станет подражать народной поэзии, как тогда подража­ ли Гомеру. Мы сознали, что "род" не властен и наступило раздолье "вида" и "инди­ вида". Быть может, это раздолье охвачено сумерками, как тогда, в Александрии, за два-три века перед явлением Всемирного Слова. "Мы, позднее племя, мечтаем... о "большом искусстве", призванном сменить единственно доступное нам малое, лич­ ное, случайное, рассчитанное на постижение и миросозерцание немногих, оторван­ ных и отъединенных"*. Необходима спокойная внутренняя мера, тонкое и мудрое прозрение, чтобы не отчаиваться. Именно этим оружием обладает Вяч. Иванов, вы­ ступая на защиту прав современного поэта быть символистом. Вот сущность его статьи по поводу Пушкинского Ямба- о расколе между "гением и толпой"**.

Раскол совершился в момент, когда гений "не опознал себя". Сократ не по­ слушался тайного голоса, повелевшего ему "заниматься музыкой". Яд был подне­ сен ему за "измену стихии народной- духу музыки и духу мифа". Гений переста­ ет быть учителем. Ему "нечего дать толпе, потому что для новых откровений (а говорить ему дано только новое) дух влечет его сначала уединиться с его богом" в пустыню.

У нас еще Пушкин проронил: Лермонтов роптал. Тют­ "Procul este profani"***.

чев совсем умолк для толпы. Явились "чувства и мечты", которые мог "заглу­ шить наружный шум, дневные ослепить лучи". Наступило безмолвие, "страдание отъединенности", во искупление "гордости Поэта"!

Страдание не убило "звуков сладких и молитв". Поэт проклятый толпою, раскольник- живет "укрепительным подвигом у.ююzо деланья". Без подвига­

- раскол бездушен. В нем великий соблазн современности: бегущий от смерти сам умирает в пути, и вот мы видим призрак бегства; в действительности это только труп в застывшей позе бегуна.

Тайное "умное деланье", которым крепнут поэты, покинувшие родную на­ родную стихию,- это вопрошание, приелушивание к чуть внятному ответу, "что для других неуловим"; вопрошающий должен обладать тем единственным словом заклинания, которое еще не стало "ложью". И вот- слово становится "только указанием, только намеком, только символом".

Символ- "некая изначальная форма и категория", "искони заложенная наро­ дом в душу его певцов". Символ "неадекватен внешнему слову". Он "многолик, многозначущ и всегда темен в последней глубине". "Символ имеет душу и внут­ реннее развитие, он живет и перерождается". Путь символов- путь по забытым следам, на котором вспоминается "юность мира". Это- путь познания, как вос­ поминания (Платон). Поэт, идущий по пути символизма, есть бессознательный орган народного воспоминания. «По мере того, как бледнеют и исчезают следы

–  –  –

Вяч. Иванов возводит это углубление к родникам поэзии почти в принцип.

Символы большинства его стихотворений родные древности, или, по крайней мере, созвучные ей. Это не значит, что его творчество не самостоятельно: он претворяет древние символы согласно строю своей, современной души. Но древ­ нее, родимое -душа обеих книг его лирики.

Недаром это- лирика- поэзия цело­ мудренная, как весна, отделенная от мира ледяной оболочкой, под которой:

Внятно слышится порой Ключа таинственного шепот.

Постепенно уходя, удаляясь на свидание с целомудренной "непонятной лю­ дям", Музой своей, Вяч. Иванов намечает ряд переходов от берега вдаль. Мы бу­ дем следовать за ним. Еще на берегу запевает он ту песню, которую пели многие кормщики наши Тютчев, Хомяков, Вл. Соловьев: это песня о родине, вера в ее крепость. Это- религиозно-славянофильская поэзия; конец ее длинной цепи при­ емлет и Вяч. Иванов, примыкая к хору истории. Общая судьба такой поэзии- не­ которая неподвижность. Содержание ее почти не терпит "шепота", свойственно­ го чистой лирике; роковым образом- здесь почти все высказывается вслух. Вяч.

Иванов и здесь сумел, однако, понизить голос до возможной степени лирическо­ го шепота. Одно из последних и лучших стихотворений его в этом роде- "Озимь"*.

Сюда же относятся "Парижские Эпиграммы"- острые, краткие, стильные.

Но только следуя за поэтом далее, к темным ключам народной символики, мы начинаем различать все явственнее его родную стихию. Медленно, рукаводи­ мые опытностью, "тихо дивясь" мы вступаем в полные сумерки пещеры, откуда видны "звезды -яркие и крупные необычно". Поэт, как исследователь, не нару­ шая мгновений созерцания, снимает с глаз повязку за повязкой, приучая к прозре­

- нию мглы, из которой мы знаем скоро поднимутся жуткие образы. Когда-то уже снились они: мы в сумерках, как в прошлом; и опять возвращается то, что ус­ нуло в воспоминании. Ласковость сонных воспоминаний обещает иное: то, что видели "в зерцале гадания",- увидим "лицом к лицу".

Мы над родником чистой лирики; он всегда отражал прошедшее как гряду­ щее, воспоминание как обетование. Мы переживаем древность свою и прельщены строгой "уставностью" стихов. Мы задумчиво созерцаем, пробужденные вместе с поэтом к прошлому, древнему. Над нами мерцают о будущем "кормчие звезды".

–  –  –

Не все размеры мирно-эпические. Но какая-то безмятежность разлита по всей книге "Кормчие Звезды". Спокойно перейдем мы черту,- а там уже бреж­ жит заря другого полюса. Мы без испуга надышимся "цветами сумерек"; с диалек­ тической ясностью поймем то, чему у других поэтов суждено открываться в вих­ ус­ ре. В минуты частых отдыхов мы услышим о "Звезде Морей" ("Maris Stella"), ледим пушкинскую меру стихов ("В челне по морю" и др.).

Все это- еще тонкая поэзия отдохновения, изящная академия стихов. Време­ нами и кажется, что в "Кормчих Звездах" больше отдыха, чем движения. Иногда мы почти уверены, что стоим во мгле, слушая однозвучную красивую мелодию.

–  –  –

Поэт ощутил одновременно: "одинокий пыл неразделенного порыва" и "гра­ они созданы сгущающейся мглой. Там, где "лучший пыл умрет неизъяснен­ ни" ный", борется кормчий дух: он воззвал к Дионису-Эвию- "богу кликов, приводяще­ му в экстаз женщин", но "был далек земле печальной возврат языческой весны".

В лунном сумраке, под дымящимся млечным путем, ужаснула нас встреча:

призрачно-беззвучным очертанием треугольный парус и недвижный кормщик проносятся мимо. Ужас родился, когда парус- "треугольный полог"- простерся краями к двойникам и остроконечным верхом уперся в опустившуюся твердь, устремляя расколотые лики к соединению ("Встреча"). И снова, и снова рожают­ ся "миры возможного" - "проклятья души, без zрешных дел в возможном zреш­ ной" -ужас души расколотой и двуликой, где один лик не знает, что другой­ отражение страждущего бога, растерзанного и расчлененного, убийца. Это взывающего к своей ипостаси:

Лазаре, гряди вон!

–  –  –

Это самые темные глуби пещеры, но и первая искра грядущего. "Некто"

- обретает себя. Даль начинает "сбываться"; дух осторожно приелушивается к первому отдаленному эхо своего голоса:- "Вот я!"- Глядит- не дышит",- слу­ шает... Прозрение становится прозрачнее. После краткого, единственно томи­ тельного наплыва страшных видений, мы опять плывем медленнее; и в очах "Сфинкса" уже зареет предчувствие:

–  –  –

Уже лицо Сфинкса- девы, как "темная икона",- в лучах Зари.

В очарован­ ном сне, где-то на вершинах гор, еще Ореадой безгласной -"спит царица на пре­ столе в покрывале ледяном":

–  –  –

Уже синие днепровские боры навстречу Ей "ветвьем качают, клонят кло­ бук".

Прозрачна утренняя даль и несомненны Ее очертания после того, как уже разметались духи страхи Ночи; первые стихи "Кормчих Звезд" уже обращены к лику "Прозрачности":

–  –  –

"Прозрачность" есть символ, то, что соделывает "сквозным покрывала Майи". За покрывалом открывается мир- целое. Именно такое значение имел постоянный "пейзаж" в узких рамках окон или за плечами "Мадонн" Возрожде­ ния. "Мадонна" Лиза-Джиоконда Винчи, у которой "прозрачность реет в улыб­ ке", открывает перед нами мир- за воздушным покрывалом глаз. Он не открыл­ ся бы, если бы не глядели эти двойственные глаза. Может быть, только по усло­ виям живописной "техники", "пейзаж" заметен, лишь по бокам фигуры: он должен светиться и сквозь улыбку, открываясь, как многообразие целою мира. Недаром­ за спиной Джиоканды и воды, и горы, и ущелья естественные преграды стрем­ лений духа, и мост искусственное преодоление стихийных преград: борьба сти­ хий с духом и духа со стихиями, разлившаяся на первом плане в одну змеистую, двойственную улыбку.

Прозрачность" книга символов есть ступень переходная, как "Кормчие Звезды" подготовительная. Во многих частях своих "Прозрачность" еще близ­ ка к "Кормчим Звездам", но, в сущности, говорит уже об ином. Здесь "порыв", ко­ торому были поставлены "грани", предчувствуется во всей полноте; его первое условие неразлученность с землей -налицо. Это и есть- предчувствие возвра­ та к стихии народной, свободно парящей, не отрываясь от земли. Философская лирика Вяч. Иванова оправдывает его лирическую философию (см. "Поэт и Чернь"). То, что в "Кормчих Звездах" вырывалось, как восклицание, утвержда­ ется в "Прозрачности".

Автор "Кормчих Звезд" восклицает:

–  –  –

Начало воздушное, как ожидание больших белых птиц, сидящих на уступе, готовых улететь, -проходит сквозь книгу "Прозрачность". Доносятся отдельные голоса засыпающей земли- "и звук отдаленного лая, и призраки тихого звона".

Слепнут краски дня, преобладают часы между светом и мраком, сумеречные часы, полные зоркого общения с высями и глубями, часы ожидания между двух зеркал, бездонно углубляющих друг друга.

–  –  –

книга испытаний, одинокая проба крыльев. О ней нельзя Прозрачность" говорить так, как о "Кормчих Звездах". Она менее замкнута и более вдохновен­ на. "Кормчие Звезды" вспоминаются сквозь ее легкость, как благословенный ро­ мантический труд.

истинно романтичны; некогда русские романтики оп­ Стихи Вяч. Иванова равдывали народную поэзию, изучали, вдохновенно подражали ей. Новому ро­ мантику нет уже нужды оправдывать ее. Законность утверждена, рождается но­ вая мечта: снова потонуть в народной душе. Мечта облекается в панцирь метода, в теорию.

–  –  –

Взор становится прозрачным, восприимчивым, вместительным. Творчество приходит к равновесию. Избыток зноя не мешает "зреть" и "прозревать"; но зе­ мля сохранила, сберегла "пламень юности летучей".

Зрелая, предвечерняя пора, обетование свершений:

–  –  –

КРАСКИ И СЛОВА

Думая о школьных понятиях современной литературы, я представляю себе большую равнину, на которую накинут, как покрывало, низко спустившийся тяже­ лый небесный свод. Там и сям на равнине торчат сухие деревья, которые бессильно приподнимают священную ткань неба, заставляют ее холмиться, а местами даже прорывают ее, и тогда уже предстают во всей своей тощей, неживой наготе.

Такими деревьями, уходящими вдаль, большей частью совсем сухими, кажутся мне школьные понятия орудия художественной критики. Им иногда ис­ кусственно прививают новые ветки, но ничто не оживит гниющего ствола.

Среди этих истуканов самый первый план загроможден теперь понятием "символизм"*. Его холили, прививали ему и зелень, и просто плесень, но ствол его смехотворен, изломан веками, дуплист и сух. А главное, он испортил небесную ткань и продырявил ее. Критика очень много толкует о "школах" символизма, наклеивает на художника ярлычок: "символист"; критика охаживает художника со всех сторон и обдергивает на нем платье; а иногда она занимается делом сов­ сем уж некультурным, извинимым разве во времена глубокой древности: если платье не лезет на художника, она обрубает ему ноги, руки, или что уж вовсе неприлично- голову.

Распоряжаясь так, критика хочет угнаться за творчеством. Но она, по суще­ ству своему,- противоположный полюс творчества. В лучшем случае ей удается ухватить поэта за фалду и на бегу сунуть ему в карман ярлычок: "символист".

Так было бы всего естественнее.

Но иногда случается обратное: сам худож­ ник раскрывает свои объятия критике и восторженно кричит ей навстречу:

"Хочу быть символистом!" Тут он по ошибке сам попадает в ту рамку, где долж­ на поместиться впоследствии его фотографическая карточка.

Чаще всего почему-то это случается с художниками слова. Реже ловкой кри­ тике удается изловить живописца. Я думаю, это происходит оттого, что писате­ лям принято обладать всеми свойствами взрослых людей; а ведь эти свойства вовсе не только положительные: рядом со здравостью суждений, умеренным скептицизмом, чувством "такта" и системы попадаются среди них усталость, скованность, немудрость. Взрослые люди обыкновенно не мудры и не просты.

Что касается живописцев, то на них в "общественном" отношении давно ру­ кой махнули. С них уж и не требуют "отзывчивости на запросы современности" и даже вообще требуют так мало, что сами они часто забывают о необходимости "общего развития" и превращаются в маляров и богомазов.

Зато лучшие из них мудро пользуются одиночеством. Искусство красок и ли­ ний позволяет всегда помнить о близости к реальной природе и никогда не дает по грузиться в схему, откуда нет сил выбраться писателю. Живопись учит смот­ реть и видеть (это вещи разные и редко совпадающие). Благодаря этому живо­ пись сохраняет живым и нетронутым то чувство, которым отличаются дети.

–  –  –

Душа писателя испорченная душа. Вот писатель увидел картину Бёклина Лесная тишина". Девушка на единороге смотрит в даль между стволами дерев.

Для критика и писателя взгляд девушки и единорога непременно "символичен".

О нем можно сказать много умных и красивых слов. Может быть, это большая ли­ тературная заслуга, но неисправимая вина перед живописью: это значит- внести в свободную игру красок и линий свое грубое, изнурительное понимание; все равно что толстый дядюшка пришел в детскую, одного племянника игриво пощекотал, другого похлопал жилистой рукой по пушистой щеке, третьему помог складывать кубики. Смотришь- разорил всю игру, и одичалые племянники уже дуются в углу.

Душа писателя поневоле заждалась среди абстракций, загрустила в лаборато­ рии слов. Тем временем перед слепым взором ее бесконечно преломлялась *Я думаю, что и во всей русской поэзии очень заметно стремление к разрыву с отвлеченным и к союзу с конкретным, воплощенным. Освежительнее духов запах живого цветка.

цветовая радуга. И разве не выход для писателя - понимание зрительных впечат­ лений, уменье смотреть? Действие света и цвета освободительно. Оно улегчает душу, рождает прекрасную мысль. Так- сдержанный и воспитанный европеец, попавший в страну, где окрестность свободно цветет и голые дикари пляшут на солнце, должен непременно оживиться и, хоть внутренно, заплясать, если он еще не совсем разложился.

–  –  –

(Россетти, Гогэн); но литераторы обыкновенно чванятся перед живописью и не пишут картин. Скажут, что живописи надо учиться: но, во-первых, иногда лучше нарисовать несколько детских каракуль, чем написать очень объемистый труд; а во-вторых, чувствовал же какую-то освободительность рисунка, например, Пуш­ кин, когда рисовал не однажды какой-то пленительный женский профиль. А ведь он не учился рисовать. Но он был ребенок.

Прекрасен своеобразный, ломающийся стиль художников. Они обращаются со словами как дети; не злоупотребляют ими, всегда кратки. Они предпочитают конкретные понятия, переложимые на краски и линии (часто основы предложе­ ния- существительное и глагол- совпадают, первое- с краской, второй- с ли­ нией). Оттого они могут передать простым и детским, а потому- новым и свежим языком те старинные жалобы, которые писатель таит в душе: ему нужно еще ис­ кать их словесных выражений; и вот он их ищет и уже забывает боль самую бла­ городную, и она уже гниет в его душе, без того обремененной, как не сорванный вовремя пышный цветок.

Живопись учит детству. Она учит смеяться над слишком глубокомысленной критикой. Она научает просто узнавать красное, зеленое, белое.

Вот - простая русская церковь на шоссейной дороге. Нет ничего наивнее и вечнее ее архитектуры, расположения. Воображению, орудующему словами, представляются бесчисленные наслоения истории, религии, всех тяжелых собы­ тий, которые пережила русская церковь на проезжей дороге. Воображение поэта ищет пищи вдоль всех дорог, отовсюду собирает мед, не первый попавшийся храм воплощает в стихах.

Но я не хочу быть тружеником- шмелем в бархатной неуклюжей шубе. Этот первый попавшийся храм пусть будет весь моим и единственным, как другой и третий. Тогда я должен уметь взглянуть на него; и, облюбовав и приласкав взо­ ром, нарисовать, хоть для других непонятно, но по-своему, чтобы потом узнать в рисунке и храм, и себя: вот это - левая паперть, а это - крест с тонкой цепочкой и полумесяцем, а это пригорок, на котором я сидел и царапал.

Только часто прикасаясь взором к природе, отдаваясь свободно зримому и яркому простор у, можно стряхивать с себя гнет боязни слов, расплывчатой и не­ уверенной мысли. Живопись не боится слов. Она говорит: "Я - сама природа".

А писатель говорит кисло и вяло: "Я должен преобразить мертвую материю".

Но это - неправда. Прежде всего, неправда в самой вялости и отвлеченности формулы; а главное, что живая и населенная многими породами существ приро­ да мстит пренебрегающим ее далями и ее красками - не символическими и не мистическими, а изумительными в своей простоте. Кому еще неизвестны иные существа, населяющие леса, поля и болотца (а таких неосведомленных, я знаю, много), тот должен учиться смотреть.

Когда научится сами собой упадут и без топора сухие стволы. Тогда уж не­ беса больше не будут продырявлены. Глубокомысленные игрушки критических дядей забросят в самый дальний угол, да и повыше- на печку.

ПЕДАНТ О ПОЭТЕ*

Лермонтов писатель, которому не посчастливилось ни в количестве моно­ графий, ни в истинной любви потомства: исследователи немножко дичатся Лер­ монтова, он многим не по зубам; для "большой публики" Лермонтов долгое вре­ мя был (отчасти и есть) только крутящим усы армейским слагателем страстных романсов. "Свинец в груди и жажда мести" принимались как девиз плохенького бреттерства и "армейщины" дурного тона. На это есть свои глубокие причины, и одна из них в том, что Лермонтов, рассматриваемый сквозь известные очки, поч­ ти весь может быть понят именно так, не иначе. С этой точки зрения Лермон­ тов подобен гадательной книге или упоению карточной игры; он может быть принят как праздное, убивающее душу "суеверие" или такой же праздный и заса­ сывающий, как "среда", "большой шлем".

Только литература последних лет многими потоками своими стремится опять к Лермонтову как к источнику; его чтут и порывисто, и горячо, и безмолвно, и трепетно. На звуки Лермонтова откликалась самая "ночная" душа русской поэ­ зии- Тютчев, откликалась как-то глухо, томимая тем же бессмертием, причаст­ ностью к той же тайне. Ей эти звуки были "страшны, как память детских лет", как "страшны песни про родимый хаос". "Пушкин и Лермонтов"- слышим мы все сознательней, а прежде повторялось то же, но бессознательно: "если не Лер­

- монтов, то Пушкин" и обратно. Два магических слова "собственные имена" русской истории и народа русского становятся лозунгами двух станов русской литературы, русской мистической действительности. Прислушиваясь к боевым словам этих двух, все еще враждебных станов, мы все яснее слышим, что дело идет о чем-то больше жизни и смерти о космосе и хаосе, о поселении вечно-ра­ достной Гармонии (супруги Кадмоса- Космоса, основателя городов) на месте пу­ стынном, окаянном и хладном, ее, этого вечного образа лермонтовекой любви.

Чем реже на устах,- тем чаще в душе: Лермонтов и Пушкин- образы "пред­ установленные", загадка русской жизни и литературы. Достоевский провещал о Пушкине - и смолкнувшие слова его покоятся в душе. О Лермонтове еще почти нет слов - молчание и молчание. Тут возможны два пути: путь творческой крити­ ки, подобной критике г. Мережковского, или путь беспощадного анатомического рассечения метод, которого держатся хирурги: они не вправе в минуту операции помыслить о чем-либо, кроме разложенного перед ними болящего тела.

Этот последний метод кладется в основу всех литературных "исследований";

он называется "литературно-историческим" и состоит в строжайшем наблюде­ нии мельчайших фактов, в исследовании кропотливом, которое было бы преН Котляревский М.Ю. Лермонтов. Личность поэта и его произведения. Второе издание. 1905.

ступно перед жизнью, если бы не единственно оно установлило голую, фактиче­ скую, на первый взгляд ничего не говорящую, но необходимую правду.

Перед исследователем, пользующимся таким методом, закрыты все перспек­ тивы прекрасного, его влечет к себе мертвый скелет; но этот скелет обещает в будущем одеться плотью и кровью. Такова и непривлекательная, "черная" рабо­ та каменщика, строящего низенький фундамент под дворец царей или под сокро­ вищницу народного искусства.

Почвы для исследования Лермонтова нет биография нищенская. Остается "провидеть" Лермонтова. Но еще лик его темен, отдалелеи и жуток. Хочется бес­ конечного беспристрастия, пусть умных и тонких, но бесплотных догадок, что­ бы не "потревожить милый прах". Когда роют клад, прежде разбирают смысл шифра, который укажет место клада, потом "семь раз отмеривают" и уже зато раз навсегда безошибочно "отрезают" кусок земли, в которой покоится клад.

Лермонтовекий клад стоит упорных трудов.

"Автор настоящей книги,- читаем мы в предисловии профессора Котля­ ревского, не имел в виду дать всестороннюю оценку творчества Лермонтова (еще бы!); он сосредоточил свое внимание лишь на той руководящей мысли, на которой покоились все думы поэта, и на том господствующем чувстве, из кото­ 2).

рого вытекало его неизменно грустное настроение" (стр.

Это уже расхолаживает: неужели найдены "руководящая мысль" и "господ­ ствующее чувство"- то, о чем так страшно еще мечтать?

Перед нами открывается длинный ряд однообразных рассуждений, напоми­ нающих по тону учителя русской словесности в старшем классе гимназии, к тому же скорее женской. Читаешь и изумляешься, откуда эти рассуждения в наше вре­ мя, когда все "плоскости" начинают холмиться, когда все приходит в движение?

Да и выносит ли уже наше время рассуждения "без искры Божией", не требует ли оно хоть одной видимости полета, свободы и какой бы то ни было новизны?

На протяжении более трехсот страниц нет почти фразы, над которой можно бы­ ло бы задуматься, не чувствуя, что она перемалывает в сотый раз все пережитое и передуманное многими поколениями до такой степени уже перемолотое, что оно вошло даже в учебники средней школы, обязанные по существу своему "знакомить" только с тем, что установлено большинством, что применело к по­ ниманию большинства.

Из биографической части книги мы узнаем немнагим больше, а иногда и меньше, чем заключается в самых кратких биографиях при "собраниях сочине­ ний". Гораздо большая по объему часть посвящена разговорам о "творчестве".

Здесь, на первом месте, при разборе юношеских творений Лермонтова, г-на Кот­ ляревского "поражает в них несоответствие между поэтическим вымыслом авто­ 29).

ра и внешними фактами его жизни" (стр. Казалось бы, здесь нет ровно ниче­ го поразительного, и причина к тому ясна, как день: Лермонтов был поэт.

Но г. Котляревский выставляет свои причины: "меланхолический темперамент", "однообразную и огражденную со всех сторон жизнь", "сильную склонность к рефлексии" и к "преувеличению собственных ощущений". Вообще г. Котлярев­ ский не слишком склонен верить показаниям самого Лермонтова: если верить ему, говорит он скептически, то он впервые влюбился, имея десять лет от роду (стр. К страстям Лермонтова профессор Котляревский относится уж совсем 37).

скептически: он сетует, что Лермонтов решился "несколько упростить задачу бытия ввиду ее трудности", когда поэт говорит, что "в женском сердце хотел сы­ скать отраду бытия" Конечно, такие замечания делают честь игривому ост­ (36).

роумию профессора. Но беспощадность его к Лермонтову все растет.

Оказывается, что Лермонтов "был очень нескромен, когда говорил о своем призвании" (46), что он "придумал, а не выстрадал картину" своих юношеских му­ чений, отчего она и носит на себе "следы деланности и вычурности" что его (47), юношеские "драматические опыты не имеют достаточных художественных кра­ сот, которые позволили бы нам наслаждаться ими как памятниками искусства" (115), что Лермонтов "избежал бы многих мучений, если бы вовремя попал в мо­ лодой кружок любителей и служителей литературы" вместо светского об­ (139), щества, и т.д., и т.д. В одном месте г. Котляревский решает наконец высказать Лермонтову горькие слова одного из его героев: "Друг мой! Ты строишь химеры в своем воображении и даешь им черный цвет для большего романтизма!" "И мы будем правы, но лишь отчасти",- прибавляет профессор.

Все эти "отчасти"- уступки и снисходительные оговорки- пестрят книгу г. Кот­ ляревского, который решил во что бы то ни стало не увлекаться объектом своего ис­ следования и сохранять должное спокойствие и строгость. Однако сам Лермонтов начинает упираться и противоречить своему строгому судье по мере того, как растет количество цитат. Получается двойственность: с одной стороны длинные тирады профессора Котляревского, с другой -стихи поэта Лермонтова, и дуэт получается нестройный: будто шум леса смешивается с голосом чревовещателя.

По книге г. Котляревского выходит, что Лермонтов всю жизнь старался раз­ решить вопрос, заданный ему профессором Котляревским, да так и не мог. Не­ сколько раз "жизнь учила его обуздывать свою мечту и теснее и теснее связывать поэзию с действительностью" (стр. 100), он пытался "побороть в себе свою эгои­ стическую мрачность" и возродиться, - но опускался все ниже, даже... о, ужас! до степени любовных стихов! "Любовная интрига очень занимала Лермонтова, если судить по количеству любовных стихов, написанных им в последние годы его жизни. Он писал их искренно(!) и в увлечении, ионивылились в удивитель­ но художественной форме. Для нас, конечно, эти стихи важны не по их художе­ ственной ценности (интересно бы узнать, что хотел сказать г. Котляревский эти­ ми двумя прямо противоположными фразами?), а по тому печальному настрое­ нию, которое в них проглядывает".

Так и не удалось Лермонтову с его беспочвенными мечтаниями о "создании своей мечты",

–  –  –

так и не удалось ему разрешить ни одного "ни житейского, ни отвлеченного" во­ проса в "положительном и определенном" смысле.

На стр. своей книги профессор Котляревский внезапно обмолвился од­ ной фразой, будто с неба звезду схватил: "... истина заключалась в бессменной тревоге духа самого Лермонтова". Эта роковая обмолвка уничтожает все осталь­ ное исследование. Что же значат теперь все эти сравнения Онегина с Печориным (за них, впрочем, любой преподаватель поставит пять) или бесконечные рассуж­ дения о русской жизни, поэзии и критике?

Будем надеяться, что болтовня профессора Котляревского- последний пере­ житок печальных дней русской школьной системы- вялой, неумелой и несвобод­ ной, плоды которой у всех на глазах.

БЕЗВРЕМЕНЬЕ

ОЧАГ 1.

–  –  –

Праздник Рождества был светел в русских семьях, как елочные свечки, и чист, как смола. На первом плане было большое зеленое дерево и веселые дети;

даже взрослые, не умудренные весельем, меньше скучали, ютясь около стен.

И все плясало -и дети, и догорающие огоньки свечек.

Именно так чувствуя этот праздник, эту непоколебимость домашнего очага, законность нравов добрых и светлых,- Достоевский писал (в "Дневнике писате­ ля", г.) рассказ "Мальчик у Христа на елке". Когда замерзающий мальчик увидал с улицы, сквозь большое стекло, елку и хорошенькую девочку и услышал музыку,- это было для него каким-то райским видением; как будто в смертном сне ему привиделась новая и светлая жизнь. Что светлее этой сияющей залы, тон­ ких девических рук и музыки сквозь стекло?

Так. Но и Достоевский уже предчувствовал иное: затыкая уши, торопясь за­ крыться руками в ужасе от того, что можно услыхать и увидеть, он все-таки слы­ шал быструю крадущуюся поступь и видел липкое и отвратительное серое жи­ вотное. Отсюда- его вечная торопливость, его надрывы, его "Золотой век в кар­ мане". Нам уже не хочется этого золотого века,- слишком он смахивает на силь­ ную лекарственную дозу, которой доктор хочет предупредить страшный исход болезни. Но и лекарственная трава золотого века не помогла; большое серое жи­ вотное уже вползало в дверь, нюхало, осматривалось, и не успел доктор огля­ нуться, как оно уже стало заигрывать со всеми членами семьи, дружить с ними и заражать их. Скоро оно разлеглось у очага, как дома, заполнило интеллигентные квартиры, дома, улицы, города. Все окуталось смрадной паутиной; и тогда стало ясно, как из добрых и чистых нравов русской семьи выросла необъятная серая па­ учиха скуки.

Стало как 7 то до торжественности тихо, потому что и голоса человеческие как будто запутались в паутине. Орали до потери голоса только писатели, но дей­ ствия уже не оказали. Их перестали слушать; они не унимались; тогда придумали новое средство: стали звать их "декадентами", что в те времена было почти не­ цензурно и равнялось сумасшествию.

Паучиха, разрастаясь, принимала небывалые размеры: уютные interieur*, бывшие когда-то предметом любви художников и домашних забот, цветником

• внутреннее убранство (фр ). - Ред добрых нравов, -стали как "вечность" Достоевского, как "деревенская баня с па­ уками по углам". В будуарах, кабинетах, в тишине детских спаленок теплилось заразительное сладострастие. Пока ветер пел свои тонкие песенки в печной тру­ бе, жирная паучиха теплила сладострастные лампадки у мирного очага простых и добрых людей.

За всей эстетической возней, за нестройными криками отщепенцев, заклей­ менных именем "декадентов", можно было услышать биение здорового пульса, желание жить красивой и стройной жизнью, так, чтобы паучиха уползла за три­ девять земель. Но сами декаденты были заражены паучьим ядом. Вместе с тем у их читателей появились признаки полной заразы.

Люди стали жить странной, совсем чуждой человечеству жизнью. Прежде думали, что жизнь должна быть свободной, красивой, религиозной, творческой.

Природа, искусство, литература были на первом плане. Теперь развилась порода людей, совершенно перевернувших эти понятия и тем не менее считаю­ щихся здоровыми. Они стали суетливы и бледнолицы. У них умерли страсти,­ и природа стала чужда и непонятна для них. Они стали посвящать все свое время государственной службе- и перестали понимать искусства. Музы стали невыносимы для них. Они утратили понемногу, идя путями томления, сначала Бога, потом мир, наконец - самих себя. Как бы циркулем они стали вычерчи­ вать какой-то механический круг собственной жизни, в котором разместились, теснясь и давя друг друга, все чувства, наклонности, привязанности. Этот зара­ нее вычерченный круг стал зваться жизнью нормального человека. Круг разбу­ хал и двигался на длинных, тонких ножках; тогда постороннему наблюдателю становилось ясно, что это ползает паучиха, а в теле паучихи сидит заживо

–  –  –

воние. В прозрачном теле их сидят такие же пузатые человечки, только помень­ ше: сидят, жуют, строчат, а потом едут на уморительных дрожках отдыхать и ды­ шать чистым воздухом в самое зловонное место.

Внутренность одного паучьего жилья воспроизведена в рассказе Леонида Ан­ дреева "Ангелочек". Я говорю об этом рассказе потому, что он наглядно совпа­ дает с "Мальчиком у Христа на елке" Достоевского. Тому мальчику, который смотрел сквозь большое стекло, елка и торжество домашнего очага казались жизнью новой и светлой, праздником и раем. Мальчик Сашка у Андреева не видал елки и не слушал музыки сквозь стекло. Его просто затащили на елку, на­ сильно ввели в праздничный рай. Что же было в новом раю?

Там было положительно нехорошо. Была мисс, которая учила детей лицеме­ рию, была красивая изолгавшаяся дама и бессмысленный лысый господин; сло­ вом, все было так, как водится во многих порядочных семьях, просто, мирно и скверно. Была "вечность", "баня с пауками по углам", тишина пошлости, свойст­ венная большинству семейных очагов.

Все это было бы только скверно, не больше и не меньше, если бы писатель, описавший все это, не бросил одной крикливой фразы, разрушающей тишину пошлости. Без этой фразы нечего было бы обличать, и все осталось бы на своем месте.

Дело в том, что уже в этом старом рассказе ("Ангелочек" написан в 1899 го­ ду) звучит нота, роковым образом сблизившая "реалиста" Андреева с "прокля­ тыми" декадентами. Это - нота безумия, непосредственно вытекающего из

- нота, тянущаяся сквозь всю пошлости, из паучьего затишья. Мало того, это века, ставшая к концу его только надорванной, прон­ XIX русскую литературу зительной и потому- слышнее. В ней звучит безмерное отчаянье, потому что в ней причина розни писателей и публики, в ней выражает писатель свой страх за безумие себя и мира, и она-то именно еще долго останется непонятой теми, кто тянет ее во имя своей неподвижной святости, не желая знать, что будет, когда она внезапно оборвется. Будет злая тишина, остановившиеся глаза, смерть, су­ масшествие, отчаянье.

Эта нота слышна в одной фразе рассказа Андреева. Он рассказывает, что ко­ гда хозяйские дети, в ожидании елки, стреляли пробкой в носы друг друга, девоч­ ки смеялись, прижимая обе руки к zpyдu и переzибаясь. Это такая обычная, такая мелкая черта, что, казалось бы, не стоило замечать ее. Но в одной этой фразе я слышу трепет, объяснимый только образно.

Передо мною картина: на ней изображена только девочка-подросток, стоя­ щая в позе, описанной Андреевым. Она перегнулась, и, значит, лицо ее рисуется в форме треугольника, вершиной обращенного вниз; она смеется; значит, под щелками смеющихся глаз ее легли морщинки, чуждые лицу, точно старческие морщинки около молодых глаз; и руки ее прижаты к груди, точно она придержи­

–  –  –

Я не придумываю, развивая содержание андреевекой позы. Быть может, сам писатель чувствовал его, хотя бы и бессознательно. Стоит вспомнить, как все рассказы его горят безумием; в сущности, все это один рассказ, где изображены с постепенностью и сдержанностью огромного таланта все стадии перехода от тишины пошлой обыденщины к сумасшествию. В нашем рассказе легко, но уже несомненно намечен этот самый переход.

Сашка снял с райской елки одного только ангелочка, чтобы не страшен и сладок был путь, сужденный всем таким Сашкам, и ушел из рая в холодную ночь, в глухой переулок, за перегородку, к пьяному отцу. Там к нему не приставала да­ ма, господин не предлагал поместить в ремесленное училище, девочки не смея­ лись, перегибаясь. Отец с Сашкой заснули блаженным сном, а ангелочек растаял в отдушине печки.

–  –  –

2. С ПЛОЩАДИ НА "ЛУГ ЗЕЛЕНЫЙ"* Но и на площади торжествует паучиха.

Мы живем в эпоху распахнувшихся на площадь дверей, отпылавших очагов, потухших окон. Мне часто кажется, что наше общее поприще давно знакомый мне пустой рынок на петербургской площади, где особенно хищно воет вьюга во­ круг запертых на ночь ставен. Чуть мигают фонари, пустыня и безлюдье; только на нескольких перекрестках словно вихрь проносит пьяное веселье, хохот, крас­ ные юбки; сквозь непроглядную ночную вьюгу женщины в красном пронесли шумную радость, не знавшую, где найти приют. Но больная, увечная их радость скалит зубы и машет красным тряпьем; улыбаются румяные лица с подмалеван­ ными опрокинутыми глазами, в которых отразился пьяный приплясывающий мертвец город. Смерть зовет взглянуть на свои обнаженные язвы и хохочет промозгло, как будто вдали тревожно бьют в барабан.

Наша действительность проходит в красном свете. Дни все громче от кри­ ков, от машущих красных флагов; вечером город, задремавший на минуту, окровавлен зарей. Ночью красное поет на платьях, на щеках, на губах про­ дажных женщин рынка. Только бледное утро гонит последнюю краску с испи­ тых лиц.

Так мчится в бешеной истерике все, чем мы живем и в чем видим смысл сво­ ей жизни. Зажженные со всех концов, мы кружимся в воздухе, как несчастные маски, застигнутые врасплох мстительным шутом у Эдгара По. Но мы, дети сво­ его века, боремся с этим головокружением. Какая-то дьявольская живучесть помогает нам гореть и не сгорать.

–  –  –

На сквозняках безлюдных улиц эти бродяги точно распяты у стен. Они встре­ чаются глазами, и каждый мерит чужой взгляд своим и еще не видит дна, не видит, где приютилась обнищавшая душа человеческая. Только одежды взвива­ ются в лохмотьях снежной пыли. Кажется, эти люди, как призраки, поднимутся вместе с бурей в черную пропасть неба, точно полетят на крыльях. Голос вьюги вывел их из паучьих жилищ, лишил тишины очага, напел им в уши, и они поняли

–  –  –

Исчезает лицо, и опять кутается в снежное кружево, и опять возникает меч­ той о бесконечной равнине. Мелькнувший взор, взор цыганки, чей бубен звенит, чей голос сливается с песнями вьюги, зовет в путь бесконечный. Горе тому, кто заглядится в стеклянный, астральный взор. Он обречен на игру случайностей, на вечное круженье среди хлопьев, улетающих во мрак. Он застынет в ликовании вьюги, и не будет исхода из великой радости над великой пустотой.

Но вьюга знает избранников. Ее ласки понятны шатунам, распятым у забо­ ров. Вьюга, распевая, несет их, кружит и взметает крылья лохмотий. И вот уже во мраке нет ни улиц, ни площадей. Все исчезло: хрип далеких барабанов, хохот рынка, зияющие дыры потухших окон. Пустыня полей и еле заметный шоссей­ ный путь. Города больше нет. Голос вьюги распевает в телеграфных столбах.

Простота линий, простота одиночества за городом. В бегстве из дому утраче­ но чувство собственного очага, своей души, отдельной и колючей. В бегстве из города утрачена сложная мера этой когда-то гордой души, которой она мерила окружающее. И взор, утративший память о прямых линиях города, расточился в пространстве.

–  –  –

Нет конца и края шоссейным путям, где они тащатся, отдыхают и снова идут.

Неприметливому взору покажется, что эти "горемыки"- сирые, обреченные, из­ гнанные, что они не знают, где приклонить голову, потому что одежды их в лох­ мотьях, а лица обезображены голодной тоской.

блаженные существа. Добровольно сиротея и обрекая себя на веч­ Но они ный путь, они идут куда глядят глаза. И глядят они прямо перед собой, на камен­ ный путь по бескрайним равнинам России. Они как бы состоят из одного зрения, точно шелестят по российским дорогам, одни глаза- угли, проножатаи в откры­ тую даль. Дороги вьются, и тянутся, и опять возвращаются, и одно многотысяч­ ное око России бредет и опять возвращается, неизвестно откуда берется и не зависит от времени и дел людских. Уже и города почти сметены путями. Как неук­ лонные стрелы, пронзают их дороги, улицы превращаются в шоссейные пути.

На равнинах, по краям дорог, в зеленях или в сугробах тлеют, гниют, обра­ щаются в прах барские усадьбы с мрамором, с амурами, с золотом и слоновой ко­ стью, с высокими оградами вокруг столетних липовых парков, с шестиярусными

–  –  –

сать. Это быт гибнет, сменяется безбытностью.

Шоссейными путями нищей России идут, ковыляют, тащатся такие же нищие с узлами и палками, неизвестно откуда, неизвестно куда. Их лица осунулись, и вы­ катившиеся глаза с красной орбитой щупают даль. Бесцельно и праздно идут ве­ реницами. Все ясно для них и просто, как высокое небо над головой, как груды щебня и пласты родной глины по краям шоссе. Они обнищали так же, как вели­ кий простор, который обнажился вкруг них.

Это священное шествие, стройная пляска праздной тысячеокай России, ко­ торой уже нечего терять; всю плоть свою она подарила миру и вот, свободно бро­ сив руки на ветер, пустилась в пляс по всему своему бесцельному вепридумаино­ му раздолью.

Открытая даль. Пляшет Россия под звуки длинной и унылой песни о безбыт­ ности, о протекающих мигах, о пробегающих полосатых верстах. Где-то вдали за­ ливается голос или колокольчик, и еще дальше как рукавом машут рябины, все осыпанные красными ягодами. Нет ни времен, ни пространств на этом просторе.

Однообразны канавы, заборы, избы, казенные винные лавки, не знающий, как быть со своим просторным весельем, народ, будто удалой запевало, выводящий из хоровода девушку в красном сарафане. Лицо девушки вместе смеется и плачет.

И рябина машет рукавом. И странные люди приплясывают по щебню вдоль тор­ говых сел. Времени больше нет.

Вот русская действительность- всюду, куда ни оглянешься,- даль, синева и щемящая тоска неисполнимых желаний. Когда же наступит вечер и туманы оденут окрестность, даль станет еще прекраснее и еще недостижимее. Думается, все, чему в этой дали суждено было сбыться, уже сбылось. Не к чему стремиться, потому что все уже достигнуто; на всем лежит печать свершений. Крест постав­ лен и на душе, которая, вечно стремясь, каждый миг знает пределы свои.

Это бесцельное стремление всадника на усталом коне, заблудившегося ночью среди болот. Баюкает мерная поступь коня, и конь свершает круги; и, не­ изменно возвращаясь на то же и то же место, всадник не знает об этом, потому что нет сил различить однообразную поверхность болота. И пока ночь мирно свивает и развивает концы своих волос-вервий, мирно качается и кружится всадник. Глаза его, закинутые вверх, видят на своде небесном одну только боль­ шую зеленую звезду. И звезда движется вместе с конем. Оторвав от звезды дол­ гий взор свой, всадник видит молочный туман с фиолетовым просветом. Точно гигантский небывалый цветок Ночная фиалка смотрит в очи ему гигант­

- ским круглым взором невесты. И красота в этом взоре, и отчаянье, и счастье, какого никто на земле не знал, ибо узнавший это счастье будет вечно кружить и кружить по болотам, от кочки до кочки, в фиолетовом тумане, под большой зеленой звездой.

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА 3.

Литературы великих мировых эпох таят в себе присутствие чего-то страшно­ го, то приближающегося, то опять отходящего, наконец разражающегося смер­ чем где-то совсем близко, так близко, что, кажется, почва уходит из-под ног:

столб крутящейся пыли вырывает воронки в земле и уносит вверх окружающие цветы и травы. Тогда кажется, что близок конец и не может более существовать литература. Она сметена смерчем, разразившимся в душе писателя.

Так кажется иногда в наше время; но это обманчиво. То, что имеет подобие смерча, есть только дикий вопль души одинокой, на миг повисшей над бесплодь­ крови и болот­ ями русских болот. Прошумит этот крутящийся столб из пыли, ной воды, и оставит за собой все то же бесплодие, и где-нибудь далеко упадет и иссякнет, так что никто и не узнает об этом.

А над трясиной мирно качается голубой цветик- большой глазок, открытый... сентиментально.

невинно и Смерчи всегда витали и витают над русской литературой. Так было всегда, когда душа писателя блуждала около тайны преображения, превращения. И мо­ жет быть, ни одна литература не пережила в этой трепетной точке стольких про­ зрений и стольких бессилий, как русская.

- слепого и Передо мной вырастают два демона, ведущие под руки третьего могучего, пребывающего под страхом вечной пытки. Это- Лермонтов, Гоголь и Достоевский.

Лермонтов восходил на горный кряж, и, кутаясь в плащ из тумана, смотрел с улыбкой вещей скуки на образы мира, витающие у ног его. И проплывали перед ним в тумане ледяных игол самые тайные и знойные образы: любовница, бро­ шенная и все еще прекрасная, в черных шелках, в "таинственной холодной полу­ маске". Проплывая в туман, она видела сны о нем, но не о том, что стоит в плаще на горном кряже, а о том, кто в гусарском мундире крутит ус около шелков ее и нашептывает ей сладкие речи. И призрак с вершины с презрительной улыбкой напоминал ей о прежней любви.

Но любовница и двойник исчезали, крутясь, во мгле туманной и возвращались опять, кутаясь в лед и холод, вечно готовясь заискриться, зацвести небесными розами и снова падая во мглу. А демон, стоящий на крутизне, вечно пребывает в сладком и страстном ужасе: расцветет ли "улыбкой розовой" ледяной призрак?

В ущельях, у ног его, дольний мир вел азартную карточную игру; мир проно­ сился, одержимый, безумный, воплощенный на страдание.

А он, стоя над безд­ ной, никогда не воплотил ничего и с вещей скукой носил в себе одно знание:

–  –  –

На горном кряже застал его случай, но изменил ли он себе? "На лице его иг­ рала спокойная и почти веселая улыбка... Пуля пробила сердце и легкие... "

–  –  –

ли, перепугавшись, игравшие на земле дети, а вслед за ними попятился народ, и все показывали со страхом пальцами на стоявшего посреди их казака. Кто он та­ ков, никто не знал. Но он уже протанцевал на славу казачка и уже успел насме­ шить обступившую его толпу. Когда же есаул поднял иконы, вдруг все лицо ка­ зака переменилось: нос вырос и наклонился на сторону, вместо карих запрыгали зеленые очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как копье, изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб, и стал казак -старик". Так вы­ проводили казака, не узнав в нем колдуна и забавника Гоголя, у которого и нос наклонился на сторону, и подбородок заострился, как копье. А колдун появился уже на Карпатах: "вдруг стало видимо далеко во все концы света... Тут показа­ лось новое диво: облака слетели с самой высокой горы, на вершине ее показался во всей рыцарской сбруе человек на коне с закрытыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи" ("Страшная месть"). Это были шутки колдуна, который лежал себе в ковылях и думал одну долгую думу. А мгновенные видения его, призраки невоплощенные, тревожно бродили по белу свету.

Третий был слеп. Оттого он забрел на конец света, где, в сущности, нет ни­ чего, кроме болот с чахлыми камышами, переходящими в длинное серое море.

Он основался там, где... крайняя заводь глухая, Край лиманов и топей речных, И над взморьем клубится, вздыхая Дым паров и снарядов стальных.

(И. Коневской) Кто-то уверил его, что там будто бы находится столица России, что туда стя­ нулись интересы империи, что оттуда правят ее судьбами. Под стук извозчичьих дрожек, катающих бледных существ взад и вперед по болоту, под звуки фабрич­ ных гудков, в дыму торчащих из мглы труб, слепец расхлебывал вино петер­ бургских туманов. Он бы послан в мир на страдание и воплотился. Он мечтал о Боге, о России, о восстановлении мировой справедливости, о защите униженных и оскорбленных и о воплощении мечты своей. Он верил и ждал, чтобы рассвело.

И вот перед героем его, перед ему подобными действительно рассвело, на пово­ роте темной лестницы, в глубине каменных ворот самое страшное лицо, вопло­ щение хаоса и небытия: лицо Парфена Рогожина. Это был миг ослепительного счастия. И в тот же миг все исчезло, крутясь как смерч. Пришла падучая.

Таков был результат воплощения прежде времени: воплотилось небытие.

Вот почему в великой триаде хитрые и мудрые колдуны ведут под руки слепца;

Лермонтов и Гоголь ведали приближение этого смерча, этой падучей, но они вос­ ходили на вершины или спускались в преисподнюю, качая только двойников сво­ их в сфере падучей; двойники крутились и, разлетаясь прахом, опять возникали в другом месте, когда смерч проносился, опустошая окрестность. А колдуны смот­ рели с вещей улыбкой на кружение мглы, на вертящийся мир, где были воплоще­ ны не они сами, а только их двойники.

Потому же нам окончательно понятен Достоевский только через Лермонто­ ва и Гоголя. Для нас они как бы руководят им, учат слепца той мудрости, кото­ рой он сам не желал. Он очертя голову бросается в туман, летит и падает в паду­ чей; он носит в душе вечную тревогу, надрыв, подступает вплотную к мечте, ищет в ней плоти и крови; они парят, прислушиваясь, осязая туман, но никогда не портя мечты своей, не ища в ней плоти и крови.

Достоевскому снится и вечная гармония; проснувшись, он не обретает ее, го­ рит и сгорает; Гоголь и Лермонтов бессознательно и невоплощенно касаются крылами к вечной гармонии и летят прочь, горя, но не сгорая. Достоевский, как падучая звезда, пролетает в летучих туманах Гоголя и Лермонтова; он хочет пре­ образить несбыточное, превратить его в бытие и за это венчается страданием.

Они свершают над несбыточным обряд легких прикосновений: коснутся крыла­

- и опять летят в туман.

ми

–  –  –

Неизвестно, откуда приходят они и куда уходят, то изнемогая от своей бес­ цельной свободы, то побеждая одним мановением мир, плещущийся вокруг них усталой и нежной волной. Он непонятен для них, как и они для него; полудевуш­ кам, полурусалкам-им "ни счастия, ни радости не надо".

Они знают одну только невозмутимую Тишину:

И слышу я, как шепчет тишина О тайнах красоты невоплощенной.

Лишь неразгаданным мечтанья полны.

Не жду и не хочу прихода дня.

Сологуб знает тайну преображения, свершающегося во мгле стихий. Он со­ вершенно одинокий- "бог таинственного мира". Для него существует "я", в ко­ тором, преломляясь, преображается прекрасное: смерть, любовь, красота и ха­ отический мир, в котором все стихийно: день и ночь, земля и вода, и море чело­ веческой пошлости. И когда стихии, смутные и неопределенные, выносятся на берега его романа и рассказа, написанного дремучим незапятнанно-чистым язы­ ком, равным разве только гоголевекому языку, они становятся его творением, ясным преображением. Для Сологуба существует весь мир, вся нелепость ском­ канных плоскостей и сломанных линий, потому что среди них ему является пре­ ображенное лицо. Он оставляет себе полную радость встречи с этим лицом и, на­ сладившись им, отпускает его обратно в хаос. Мы же, его читатели, видим это всерадостное лицо только с одной стороны, откуда оно вселяет чувства сострада­ ния, ужаса, уныния, сладострастия.

Отсюда- магическое в творчестве Сологуба:

он властен показать нам только часть того, что сам видит вполне. Это возможно потому, что полнота его видений всегда лежит далее того, что может быть вопло­ щено в слове. Для Сологуба- Смерть звучит иначе, чем ее обыкновенно воспри­ нимают. Но он позволяет воспринимать ее во всяком смысле потому, что он лю­ бит всякую свободу, в том числе свободу гражданскую и свободу восприятий.

Он позволяет пронзительно жалеть ребенка обиженного, ребенка "с нестерпимой головной болью"; наконец, он позволяет вскрикнуть от сострадания к замученному мальчику, бросившемуся на мостовую с высоты четвертого этажа ("Утешение").

Но вместе с этим в момент торжества простейших человеческих чувств бо­ ли, жалости, сладострастия- автор мгновенно поворачивает к нам то светящееся радостью лицо, на которое он сам любуется в это мгновение. И тогда, в сиянии риз райских и всеблаженной улыбки, становится ясно, что обида, боль и сама ги­ бельная Смерть- преображены: Смерть есть Красота. Она- легкое прикоснове­ ние, мечта о радости сбывающейся, не сбывшейся только в магическом хаосе Не­ дотыкомки-жизни, вертящейся на распутьях. Смерть- сияние звезды Маир, бла­ женство обрученного с тихой страной Ойле. Смерть- радость успокоения, Неве­ ста Тишина.

Так современная литература научилась из колдовства Лермонтова и Гоголя, из падений Достоевского мудрости глубокой, в которой не видно дна. Смерчи обходят стороной равнину, на которой мы слушаем Тишину. Приложим ухо к зе­ мле родной и близкой: бьется ли еще сердце матери? Нет, тишина прекрасная снизошла, согрелись мы в ее заботливо опущенных крыльях: точно сбылось уже пророчество о Другом Утешителе, ибо нам нечего больше жалеть; мы все отда­ дим, нам уже ничего не жаль и, как будто, ничего не страшно. Мудры мы, ибо нищи духом; добровольно сиротеем, добровольно возьмем палку и узелок и пота­ щимся по российским равнинам. А разве странник услышит о русской револю­ ции, о криках голодных и угнетенных, о столицах, о декадентстве, о правительстве?

Нет, потому что широка земля, и высоко небо, и глубока вода, а дела человече­ ские незаметно пройдут и сменятся другими делами... Странники, мы- услышим одну Тишину.

А что, если вся тишина земная российская, все бесцельная свобода и радость соткана из паутины? Если жирная паучиха ткет и ткет паутину нашего наша

- кто будет рвать паутину?

счастья, нашей жизни, нашей действительности, Самый страшный демон нашептывает нам теперь самые сладкие речи: пусть вечно смотрит сквозь болотный туман прекрасный фиолетовый взор Невесты Ночной Фиалки. Пусть беззвучно протекает счастье всадника, кружащего на ус­ талом коне по болоту, под большой зеленой звездой.

Да не будет так.

ДЕВУШКА РОЗОВОЙ КАЛИТКИ И МУРАВЬИНЫЙ ЦАРЬ

Несколько лет назад мне пришлось проводить лето в южной Германии, в Гес­ modeme выхо­ сен-Нассау. Из пыльного, безнадежного белого курорта в стиле дишь на высокие холмы, где по большей части торчит серая башня из ноздрева­ того выветрившегося камня. Туристы влезают туда, крутят вверху носами, любуясь на виды, и лопочут дикие и ненужные речи об окрестных пейзажах на разнопле­ менных языках. Правда, страна богатая, тучная страна открывается с горной башни: хлебные пажити, красные крыши частых зажиточных селений, где мель­ ница вертит гигантское колесо. Колесо приводит в движение поршень, тянущий­ ся по полям и холмам, под железнодорожной насыпью на несколько километров.

Гуляешь вдоль этого поршня, сядешь и покатаешься на нем, боязливо оглядыва­ ясь, чтобы культурные немцы не согнали некультурного русского со своего поршня. Жарко невыносимо, нивы наливаются, черешни краснеют по краям шос­ се, никем не охраняемые, пирамидальные тополя в пыли. А все-таки хорошо (особенно по воспоминанию); точно зеленым Рейном пахнет, да и правда, Рейн недалеко, и, верно, зеленый, в холмистых берегах.

тоже зеленая. Сам "творишь" свою Романтическая страна. В курорте скука жизнь, свое отчаянное безделье и русскую скуку и лень. Немцы и англичане де­ ловито гуляют в парке и на террасе кургауза с газетами и сигарами. В одиннад­ цать часов на улицах уже нет ни души, "шпенеры"* не громыхают; только рус­ ские, самые непокорные и беззаконные люди, нарушая курортный режим, гуля­ ют в парке и над озером, где совсем сказочные лебеди и туманы. Ну, конечно, объясняются в любви и целуются на скамейках, пользуясь сном "для здоровья"

–  –  –

Калитка распахнулась. Сразу бросается в глаза непомерный горизонт, обра­ мленный городами, селами, дымками локомотивов, синими рощами, белыми жаркими облаками. Что-то упорно-новое, распирающее грудь, то новое, что все­ гда дразнит чудесами и заставляет любить даль. Но только ли от дали эта новиз­ на? Нет, я попал в новую страну. Меня окружает узкий и длинный сад, разбитый на валу германского замка. С вала я вижу даль, а за валом сразу срывается земля и стена и открывается зеленый ров, куда страстно, до головокружения, хочется * источник (нем.) - Ред.

полететь. До сих пор я был в немецком городке, среди немецких полей, рощ и на­ сыпей. Теперь я в стране германской легенды. От того- прежнего, историческо­ го, мертвого меня отделяет лишь маленькая калитка.

Даже прохладнее. В самый жалкий полдень над садом господствует тень древней стены. Стена эта окрепла от равнинных дуновений. Красный герб древ­ него владельца впитал в себя всю соль окрестной равнины, и не разобрать уже на нем полустертых латинских слов. Но, конечно, это вечный девиз, и если бы я на­ чертал его на своем щите, то прожил бы долгую жизнь властелина, и распри мои с миром были бы такие же свободные и мирные, как этот ветер, освежающий ли­ цо: просто я покорил бы сердца всех златокудрых красавиц, я заточил бы непо­ корного вассала в сырое подземелье; под игом моим была бы вся окрестная стра­ на: вон та башня, которая торчит на дальней горе, была бы моей дозорной баш­ ней.

А злuдей со сросшимися бровями лежал бы мертвый во рву. И там текла бы прозрачная, злая, непорочная вода.

Всему, всему веришь за этой калиткой, обновившей меня по крайней мере на весь день. Верно, я стал красив. Чужая красота дохнула на меня. Верно, и сердце мое раскрывающийся розовый бутон. По крайней мере я люблю сейчас и тебя, Германия, как старое крепкое вино, и тебя, золотокудрая немка, чуть заметная на зеленой равнине.

Середина сада вынута и представляет второй неглубакий ров, через который перекинут мостик. Земли и нет как будто. Земля "исчерпана"; очарования мои "неземные", и я хочу говорить как романтик. Со дна лощины поднялись стволы и взбежал кустарник. Плющ все обнял своим забвением. Вокруг лощины идет ал­

- лея, действительно "идет" медленным шагом взбирается и вот потекла по са­ мому краю стены, постепенно открывая виды, уходя в купы стриженых лип, ок­

–  –  –

А А Блок. Том 2. VII От толстого ствола стриженой липы отделилась толстая ветка. В этом месте лежит черная маска, оставленная в одну из безумных германских ночей прошлых столетий. Дырявые и мертвые ее глаза смотрят все еще нежно. Верно, владелица испытала в ней первый восторг. Прохожу,- паж бегает где-то в другом конце са­ да. Право, он ищет кого-то. Как упорно ищет, и сколько столетий, а все еще мо­ лод! Он хочет поцеловать госпожу,- где госпожа?

влюбленной моей думой, расцветшей душою, моим умом, все-таки И вот книжным, я различаю и госпожу. Но она присутствует здесь лишь как видение.

Утратила она свою плоть и стала "ewig-weiЬiiche"*. Все в розах ее легкое покры­ вала, и непробудны ее синие глаза. Паж ищет ее столько столетий, но он не про­ чел тех книг, которые прочел я. Потому он, глупый, все еще бегает по саду, у не­ го губы дрожат от страсти и досады, он уронил свой коротенький плащик, стал совсем тоненький и стройный. Оперный пажик. Никогда он ее не найдет. Разве можно найти там, где все так увлажено, пышно, где земля исчерпана, и все в ка­ ком-то небесном расцвете, в вечном разделении. Ищи, паж, на то ты не русский, чтобы всегда искать и все не находить. Далекую ищи, но далекая не приблизится.

тонкая, хорошенькая дочь привратника. Льняные будут у нее ко­ Придет к тебе сы, и она музыкальным голосом расскажет тебе, где продаются самые свежие булки и сколько детей у бургомистра. Она покраснеет и опустит шелковые рес­ ницы, и ты примешь ее за далекую, и будешь целовать ее, и откроешь булочную Она будет за прилавкам продавать немцу самые лучшие булки на Btirgerstrasse*'.

и приумножит светленькие пфенниги. Она- тоже розовая, и на кофточке ее при­ колота роза, и розой прикрывает она грудь, когда ты возишь ее на бюргерские вечеринки. Да, ты счастлив; ты встретил ее в маленькой калитке, и романтиче­ ская головка твоя дала ей имя: "Девушка розовой калитки". Вот она уже родила тебе толстенькую дочку; вот она стала полнеть от невинного золотистого пива;

вот пальчики ее образовали складки вокруг обручального кольца. Но ты все еще зовешь ее: "Девушка розовой калитки".

А другие пажи все еще бегают по саду и целуются с ветром. И пугает их ко­ рявый пьяница, сидящий с кубком в беседке из толстых сучьев и ветра.

–  –  –

тайного советника,- не имеющих в себе ничего ноуменального. Все отдельно, да­ леко, "непознаваемо", начиная с искомой идеальной Елены, все удаляющейся и наконец вступившей в раму католической иконы, кончая "вещью в себе", ноумевечно женственной" (нем.)- Ред.

*• Мещанской улице (нем.)- Ред.

ном, на котором написано: "Непознаваем, неприкосновенен. Проходите". И про­ "Viertelstunde"* ходят очень быстро, потому что всего только ходьбы до грандиоз­ ного кабака современной европейской культуры с плоской крышей, похожей на вывернутую австрийскую фуражку. Гладкий натертый пол и безукоризненные кельнеры. Все далеко, недостижимо, прельстительно своей отдаленностью: не­ мецкая национальность, "вещь в себе" железное туловище Бисмарка с пивным котлом на могучих плечах и нежная романтическая поэзия. Также далеки и иде­ альны эти старые городки с черепичными крышами, розами, соборами и замка­ ми. Бесцельно мучает эта древняя, прошедшая красота, не приобщишься ей, не отдашь ей души. Нежнейшее остается чужим. Здесь нет "заветного", потому что "завет" обращен лицом к будущему. Неподвижный рыцарь- Запад- все забыл, заглядевшись из-под забрала на небесные розы. Лицо его окаменело, он стал из­ ваянием и вступил уже в ту цельную гармонию окружающего, которая так совер­ шенна. Он ищет мертвым взором на многообразной равнине то, чего нет на ней и не будет. И стал он благообразен, как пастор, брит и бледен. И мечтания его ни­ чем не кончатся. Не воплотятся.

–  –  –

Гармонические линии, нежные тона, томные розы, воздушность, мечта о запредельном, искание невозможного. Как невыносимо после этого попасть в Россию, у которой в прошлом такая безобразная история; все эти страницы о мо­ сковских государях не гнутся, как толстая безобразная парча, покрывавшая бояр­ ские брюхи; и хлюпает противная кровь на этих страницах кровь тяжелая, гни­ лая, болотная. И зевается над этими страницами, как боярину на лежанке или в земском соборе. А дальше идут какие-то глупые боги, полувыдумки сантимен­ тальных и народолюбивых ученых; какие-то богатыри, которые умеют ругаться, умеют бахвалиться, а лучше всего умеют пьянствовать и расправлять грязные кулачищи. Как запахнет западной легендой, свежее становится; как обратает эту легенду какой-нибудь болгарский поп и привезет в Россию, становится не­ стерпимо: из легенды вышло не вздыхающее предание, не повесть о любви лег­ кой и бессмертной, а какой-то отвратительный поползень, который окарачь ходит. И вот уже граф Алексей Толстой, этот аристократ с рыбьим темперамен­ том, мягкотелый и сантиментальный, имеет возможность вдохновенно изложить русскую былину, легенду или историю скверным русским языком, выжать из нее окончательно всю западную общечеловеческую прелесть и преподнести осклиз­ лую губку Русского собрания. И нежный Орест Миллер имеет возможность с восхищением выудить русскую пословицу, ибо на Руси что ни пословица, то пошлость.

С трудом пробираясь во мраке и бездарности российских преданий, чернора­ бочими тропами, как это делали и делают многие русские ученые, склонные уво

–  –  –

руду. Поет руда. Над ухом стоит профессор. Слышен его голос: "Ну, это, знаете, неинтересно. Какое-то народное суеверие, продукт народной темноты".

Но голос профессора, тщетно призывающий к иным памятникам, заглушает певучая руда. И сразу не разберешь, что поет, о чем поет, только слышно- поет золото.

Древняя рукопись гласит: отыщи большой муравейник, от которого идут две­ надцать дорог. Раскопай и облей его водою, и наткнешься на дыру в земле.

Копай на три сажени и увидишь муравьиного царя на багряном или синем камне.

Облей его кипящей водой, и он упадет с камня, а ты копай опять, охвати камень платом. Он спросит: "Нашел ли?" А ты продолжай копать молча, камень держи во рту и платом потирайся. "Ты, небо-отец, ты, земля-мать, ты, корень свят, бла­ гослови себя взять на добрые дела, на добро".

Что же? Корявый и хитренький мужичонка копается в муравейнике, ищет корешка, которым, верно, будет лечить коровье вымя или свою больную бабу.

Отчего же муравьиный царь так беспокоится, и отчего мужичонка так красиво просит о корешке небо и землю?

- Оттого, что у мужичонки сила нездешняя. И муравьиный царь тайный его сообщник. А главное, оттого, что мужичонка наверное найдет корешок, на что бы он ему ни был надобен. Ищет, значит найдет. И поет этот таинственный корешок в простой легенде, как настоящая золотая руда. И всего-то навсего видны только лесная тропа, да развалившийся муравейник, да мужик с лопатой, а золото поет.

Все различимо, близко, будто уж найдено; вытащит мужик корешок, поплю­ ет на него и уйдет. Все так и прет прямо в глаза, лубочное, аляповатое, разбух­ шее. Ошеломлены глаза, тошно от найденной уже, не искомой силы. Все реаль­ но, мечтам нет места. и неба не видно. Да и стоит ли смотреть на это небо, серое, как мужицкий тулуп, без голубых просветов, без роз небесных, слетающих на зе­ млю от германской зари, без тонкого профиля замка над горизонтом. Здесь от края и до края чахлый кустарник. Пропадешь в нем, а любишь его смертной любовью; выйдешь в кусты, станешь на болоте. И ничего-то больше не надо.

Золото, золото, где-то в недрах поет.

Верно, на песни этого золота прилетел от каких-то испанских пределов св.

Антоний. Прилетел на камне, да и стал на новгородских болотах. Пришли мужи­ ки, увидали, что святой пресветлый стоит, и тут же монастырь поставили.

Западная легенда создана, лежит она в колючих и душистых кустах, в тыся­ челетних рвах. И Тристан будет в одинокой тоске носиться по морю. И дева будет бесконечно ткать, вышивать пышные узоры, воссоздавая Картину боя, И волны синие, и бор.

И оплетут душные, непроницаемые розы могилы влюбленных. Или столет­ няя старуха, когда-то прекрасная Больдур, встретит, шамкая, на пороге башни прекрасного Пекопена, возвратившегася с дьявольской охоты, как встретила она его в такой красивой, такой пышной и такой упадочной легенде у В. Гюго.

Эта история протянула синий полог, дальний полог, над замком, башней, ржа­ выми ключами у пояса твоего, золотокудрая! Песенка жизни спета. Навеки не под­ нять забрала, не опустить на ржавых петлях моста через ров с невинной и злою во­ дой, чтобы по этому мосту ворвалась в мертвый замок веселая и трагическая жизнь.

Бедная русская легенда развивается непрестанно. Она создает жизнь. Сердце простых русских людей тоже легенда, оно само творит жизнь. Ничего не берут с собою- ни денег, ни исторических воспоминаний- эти русские люди, столько веков уходящие в страны, которые для искателей Елены были от века дикими, варварскими, гиперборейскими странами.

Мы живем в столицах политиканствующих, спорящих об искусстве и пожи­ рающих тысячами тощих коров и ленивых свиней, которых пригоняют к нам ди­ кие люди из глубины дикой России. Вряд ли что другое, кроме мычания этих не­ счастных коров, доходит до слуха горожан. О тех странах мы ничего не знаем, география и статистика очень затрудняют для нас познание этих стран. Из рас­ сказов русских туристов можно иногда выжать какие-то жемчужные зерна, но кто из них сознавал и видел подземный блеск алмазов! Бессознательно передают они что-то бытовое о том, в чем нет никакого быта.

Я слышал один рассказ: среди печальных топей Новгородской губернии сто­ ит монастырь. Монахи насыпали на дворе горку, уснастили ее игрушечными хра­ миками, деревцами и поставили маленьких черноризцев из дерева или из олова.

Так проводят они свою болотную жизнь: перед глазами всегда этот маленький са­ модельный Афон, святая гора. "Православны" ли они, тупы ли? Думаю, что нет.

Они -люди легенды, какие-то тихие светлоокие люди, каких мы в столице нико­ гда не встретим теперь, не обратим внимания. Среди них- какая-то безумная, не­ лепая старица, которая всю жизнь помогает тамошнему попу. И этот поп стал каким-то святым для нее.

Она ему и стих сочинила:

–  –  –

Разве здесь не пахнет опять этим муравьиным царем? Какая-то особая неж­ ность нищеты, неотвлеченное смирение, неустанное стремление к вещественному Афону, как к маленькому корешку под багряным камнем,- и два стиха, сочинен­ ные после долгой жизни в однообразии монастырской тишины и влюбленности.

Какая тут история, или православие, или боярская парча? Само время останови­ лось. Все это какие-то тихие болотные "светловзоры".

Одного такого светловзора мне удалось встретить. Он вовсе не был даже мо­ нахом, и мне не хочется думать, что он вообще был кем-нибудь. Он был челове­ ком. Манера его была простая, мягкая, неуклюжая. Он был самый простой, скромный человек, но отличался от других тем, что провел несколько лет в Сибири, среди тайги, в центре шаманства, и оттого глаза у него были прозрачные и голубые на огрубевшем, очень мужественном лице. Было ясно, что он сохранил свою душу. Он прислушивался с легким удивлением и очень доброжелательно к "литературным"' разговорам, которые шумели вокруг, но сам принимал в них ма­ ло участия, больше спрашивал с интересом, какого никто из говорящих не испы­ тывал. Было ясно, что он всюду прозревал новизну, даже там, где ее не было.

Сама его чистая душа творила эту новизну.

Он стал немножко похож на героя гамсуновского "Пана", когда, пожимаясь и стесняясь, сообщил свои северные впечатления. Выдавая себя за "специалиста" и "материалиста", с какой-то "таежной" скромностью он рассказал, как шаманка назначила ему день, когда он будет в лесу, около ее жилища. Он не поверил, но в тот самый день, сам не сознавая, очутился на тропе, приведшей его к шаманке.

И потом он рассказал еще, как всю ночь плясала шаманка, взмахивая бубном, па­ дая в изнеможении, чтобы, отдохнув немного, снова пуститься в свой колдовской пляс.

Нам странно слушать такие рассказы. Слушаешь и думаешь: где-то в тайгах и болотах живут настоящие люди, с человеческим удивлением в глазах; не дика­ ри и не любопытные ученые-этнографы, а самые настоящие люди. Верно, это самые лучшие люди: солнце их греет, тайга кроет, болото вбирает в свою зеле­ но-бурую даль всю суетность души. Когда-нибудь они придут и заговорят на но­ вом языке. Послушаем. Только поймем ли свободный язык, возьмем ли из руки их то нежное, северное дитя, которое они бережно и доверчиво принесут нам?

Хочется сказать об этих северных светловзорах, сообщниках муравьиного царя, простыми словами певца тайги- Георгия Чулкова:

–  –  –

Арена, где сходятся современные борцы, с часу на час становится веществен­ ней и реальней. Внутренняя борьба повсюду выплескивается наружу. Индивидуа­ лизм переживает кризис. Мы видим лица все еще пугливые и обособленные, но на них уже написано страстное желание найти на чужих лицах ответ, слиться с другою душой, не теряя ни единого кристалла своей. Все мы оживаем, приветствуем свою обновляющуюся плоть и свой пробуждающийся лик. И, как дикари, приходим в на­ ивный ужас, когда слишком ярко придвигается чужое лицо. Но оно вспыхивает, от него веет духом земным, и ужас смешивается с радостью, когда мы различаем ми­ лые мелкие складки, где притаились одинокие мучения тех, прошлых лет.

–  –  –

взоры; и люди, красуясь друг перед другом, смотрятся, влюбляются в различные сияния бесчисленных и бездонных глаз.

Таким торжищем в наше время должен быть театр колыбель страсти зем­ ной. Что реальнее подмосток, с которых живые, ритмические дыхания ветра об­ вевают лица в темном зале? Мы, наивные, пробуждающиеся дети, не сумели еще преобразить вещества; но не надо нам, привыкшим воспроизводить в душе своей неразрывно гармоничные звуки, цвета и движения, пугаться этих грубых мазков декораций, этого слоя румян, сквозь который светится живая игра глаз; нельзя предаваться утонченным разочарованиям и снова замыкаться в себе, ведь мы су­ меем преобразить громоздкий и нелепый механизм современного театра. Будем любить его сначала так, потому что любящий уже ждет от любимого иного, и ему зримо это иное в сумерках влюбленности. Пусть зал и сцена будут как жених и невеста: из взаимной игры взоров, из красования друг перед другом рождается любовь.Пусть непрестанно на сцене искусство страстно обручается с тайной, и пусть искры чудес такого обручения залетают в зрительный зал. Пусть каждый уходит из театра влюбленным и верным земле.

Я думаю, такая радость близка сердцу устроителей нового драматического театра в Петербурге. Они не упустили основного принципа ритма. После пер­ вых трех постановок, после того, как режиссер театра В.Э. Мейерхольд высказал свои основные принципы на одной из "сред" В.И. Иванова, после того, что мы ви­ дели на первом представлении "Сестры Беатрисы" Метерлинка, мы можем ждать будущего от этого дела.

Принцилы театра В.Ф. Коммиссаржевской несомненно новы. В так называе­ мом "чеховском" театре К.С. Станиславский держит актеров железной рукою, пока не добьется своего, часто усилиями нескольких десятков репетиций. Акте­ ры движутся по сцене как бы в тени его могучей фигуры, и публика воспринима­ ет автора сквозь призму этого талантливого и умного режиссера. Приемы Мей­ ерхольда совершенно иные. Воспринимая автора, он дает актерам общие нити, вырабатывает общий план и затем, ослабляя узду, бросает на произвол сцены от­ дельные дарования, как сноп искр. Они свободны, могут сжечь корабль пьесы, но могут и воспламенить зрительный зал искрами истинного искусства.

Нельзя закрывать глаз на страшную опасность такого предприятия; ведь в этом случае удача и неудача обусловливаются не только отдельными дарованиями труппы:

актеры, даровитые сами по себе, могут впасть в разноголосицу; и еще двойной риск: новый театр есть вместе с тем школа для актеров; играя, они должны учиться и вырабатывать приемы нового репертуара.

Принимая все это во внимание, мы скорее склонны были отчаяться в новом театре после первых двух постановок. 'Тедда Габлер", поставленная для откры­ тия, заставила пережить только печальные волнения: Ибсен не был понят или по крайней мере не был воплощен- ни художником, написавшим декорацию удиви­ тельно красивую, но не имеющую ничего общего с Ибсеном; ни режиссером, за­ труднившим движения актеров деревянной пластикой и узкой сценой; ни самими актерами, которые не поняли, что единственная трагедия Гедды- отсутствие тра­ гедии и пустота мучительно прекрасной души, что гибель ее законна.

Вторая пьеса ("В городе" С. Юшкевича) наивна, нужна для души; и пусть она пробуждает ежедневные слезы сострадания. Пусть это добрая весть о том, что людям больно, что людям трудно, что люди измучены; но это не искусство, и пластика актеров опять пропала даром. После первых двух представлений было тяжело от внутренней неудачи.

С готовым уже предубеждением мы пошли на "Беатрису" Метерлинка, напе­ ред зная, что цензура исковеркала нежнейшую пьесу, запретив ее название "чудо" на афише, вычеркнув много важных ремарок и самое имя Мадонны, а главное, запретив Мадонне петь и оживать на сцене. Мы знали, что перевод М. Сомова неудовлетворителен, что музыка Лядова не идет к Метерлинку. И при всем этом, при вопиющих несовершенствах в частностях (из рук вон плохой Бел­ лидор, отсутствие отчетливости в хорах, бедность костюмов и обстановки), -мы пережили на этом спектакле то волнение, которое пробуждает ветер искусства, веющий со сцены. Это было так несомненно, просто, так естественно. Пережила это волнение и будирующая публика, как будто эти долгие и шумные овации бы­ ли демонстрацией против еще более будирующей газетной печати. Метерлинк, имеющий успех у публики, что это? Случайность или что-то страшное? Точно эти случайные зрители почуяли веянье чуда, которым расцвела сцена, воплотив внезапно, нечаянно ремарку Метерлинка: "И вот среди восторженных хвалебных песнопений, вырывающихся со всех сторон, запружая толпою слишком узкую дверь, шатаясь на ступенях, появляются монахини, растерянные, подавленные, с преображенными лицами, опьяненные радостью и сверхъестественным ужа­ сом... ". Пусть не было живых гирлянд, обвивающих тела, и цветов, вырастаю­ щих в руках; но, когда гибкие голубые монахини наполнили театр торжест­ венным, вспыхивающим шепотом: "Чудо! Чудо! Чудо! Осанна! Осанна! Осанна!"­ мы узнали высокое волнение; волнавались о любви, о крыльях, о радости буду­ щего. Было чувство великой благодарности за искры чудес, облетевшие зритель­ ный зал.

МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ БАКУНИН

(1814-1876)

–  –  –

тот костер, на котором сам он сжег свою жизнь. Костер был сложен из сырых по­ леньев, проплывших по многоводным русским рекам; трещали и плакали поле­ нья, и дым шел коромыслом; наконец взвился огонь, и чиновники сами заплака­ ли, стали плясать и корчиться: греть нечего, остались только кожа да кости, да и сгореть боятся. Чиновники плюются и корчатся, а мы читаем Бакунина и слуша­ ем свист огня.

Имя "Бакунин" не потухающий, может быть, еще не распылавшийся кос­ тер. Страстные споры вкруг этого костра да будут они так же пламенны и вы­ соки, чтобы сгорела мелкая рознь! Бедная литература о Бакунине растет: в пер­ вый же год "свободы" вышло уже пять отдельных книжек; правда, пока больше охаживают Бакунина, процеживают классические слова Герцена о нем, а "полно­ го собрания" еще долго ждать. Из трех очерков о Бакунине, вышедших в этом году, наиболее яркое впечатление производит очерк г. Андерсона ("Борцы осво­ бодительного движения. М.А. Бакунин". СПб.) Автор сумел отметить то вечное, что очищает и облагораживает всякий запыленный факт, поднимая его на воз­ дух, предавая его солнечным лучам. Очерк Андерсона написан литературнее двух

- других. Драгоманов серьезный исследователь, известный знаток Бакунина, и не задавался, впрочем, общими целями; он рассматривает Бакунина как полити­ ческого деятеля по преимуществу. Третий автор, г. Кульчицкий ("М.А. Бакунин, его идеи и деятельность". СПб.), пишет отрывочно, политиканствует и кое о чем умалчивает, считая Бакунина "прежде всего- человеком дела".

Бакунин одно из замечательнейтих распутий русской жизни. Кажется, только она одна способна огорашивать мир такими произведениями. Целая туча острейших противоречий громоздится в одной душе: "волна и камень, стихи и проза, лед и пламень"- из всего этого Бакунину не хватало разве стихов- в смыс­ ле гармонии; он и не пел никогда, а, если можно так выразиться, вопил на всю Европу, или "ревел, как белуга" грандиозно и безобразно, чисто по-русски. Сиде­ ла в нем какая-то пьяная бесшабашность русских кабаков: способный к деятель­ ности самой кипучей, к предприятиям, которые могут привидеться разве во сне или за чтением Купера,- Бакунин был вместе с тем ленивый и сырой человек­ вечно в поту, с огромным телом, с львиной гривой, с припухшими веками, похо­ жими на собачьи, как часто бывает у русских дворян. В нем уживалась доброта и крайне неудобная в общежитии широта отношений к денежной собственности друзей с глубоким и холодным эгоизмом. Как будто струсив перед пустой дуэ­ лью (с им же оскорбленным Катковым), Бакунин немедленно поставил на карту все: жизнь свою и жизнь сотен людей, Дрезденскую Мадонну и случайную жену, дружбу и доверие доброго губернатора и матушку Россию, прикидывая к ней все окраины и все славянские земли. Только гениальный забулдыга мог так шутить и играть с огнем. Подняв своими руками восстания в Праге и Дрездене, Бакунин просидел девять лет в тюрьмах немецких, австрийских и русских, месяцами был прикован цепью к стене, бежал из сибирской ссылки и, объехав весь земной

- - шар в качестве сначала узника, потом ссыльного и, наконец, торжествую­ щего беглеца, остановился недалеко от исходного пункта своего путешествия- в Лондоне.

Здесь, с первых же дней, с энергией ничуть не ослабевшей, Бакунин стал дей­ ствовать в прежнем направлении. Кто только не знал его и не отдавал ему долж­ ного! Все, начиная с императора Николая, который сказал о нем: "Он умный и хороший малый, но опасный человек, его надобно держать взаперти",- и до ка­ кого-то захудалого итальянского мужика, который не разлучалея с ним в послед­ ние годы и прятал шестидесятилетнего анархиста в сено после неудачиого Бо­ лонского восстания.

О Бакунине можно писать сказку. Его личность окружена невылазными анекдотами, легендами, сценами, уморительными, трогательными или драмати­

–  –  –

всеславянский Арго оказался старой калошей и был растрепан шквалом, напрас­ но стараясь приткнуться то к немецким, то к шведским берегам. Половина ко­ манды пошла ко дну, а оружие забрал шведский фрегат.

Писал Бакунин много, но большей части своихнаписаний не кончил; они и до сих пор в рукописях. Бакунин противоречил себе постоянно, но, конечно, "без злого умысла". То же хочется думать о "сомнительных" поступках его, около которых спорят и горячатся, склоняясь то к осуждению, то к оправданию. Если Катков, близко зная Бакунина, не мог быть хладнокровным и отказывал ему даже в искренности, то мы, уж, наверное, можем забыть мелкие факты этой жизни во имя ее искупительного огня. Да и человек Бакунин был не житейский,­ и это не всегда в пахвалу ему: то, что доставляло легкие средства освобождения от всякого комфорта, тормозящего деятельность, -то же приводило к схеме и от­ влеченности; отвлеченность вела к противоречиям, давала возможность наскоро соединять несоединимое.

Искать Бога и отрицать его; быть отчаянным нигилистом и верить в свою деятельность так, как верили, вероятно, Александр Македонский или Наполе­ он; презирать все установившиеся порядки, начиная от государственного строя

–  –  –

Можно ли брать с Бакунина пример для жизни? Конечно, нет. Нет, по тому одному, что такие люди только родятся. Такая необычайная последовательность и гармония противоречий не даются никакими упражнениями. Но эта "синтетич­ ность" все-таки как-то дразнит наши половинчатые, расколотые души. Их раско­ лоло то сознание, которого не было у Бакунина. Он над гегеленекой тезой и ан­ титезой возвел скоропалительный, но великолепный синтез, великолепный по­ тому, что им он жил, мыслил, страдал, творил. Перед нами- новое море "тез" и "антитез". Займем огня у Бакунина! Только в огне расплавится скорбь, только молнией разрешится буря: "Воздух полон, чреват бурями! и потому мы зовем на­ ших ослепленных братьев: покайтеся, покайтеся, царство Божие близко! -Мы говорим позитивистам: откройте ваши духовные глаза, оставьте мертвым хоро­ нить своих мертвецов и убедитесь наконец, что духа, вечно юного, вечно новоро­ жденного, нечего искать в упавших развалинах... Позвольте же нам довериться вечному духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть не­ исчерпаемый и вечно творящий источник всякой жизни. Страсть к разрушению есть вместе и творческая страсть".

Это говорит молодой Бакунин, но то же повторит и старый. Вот почему имя его смотрит на нас из истории рядом с многошумными именами. Хорошо узнать Бакунина, страстно и пристально взглянуть в его глаза, на лицо, успокоенное только смертью: бури избороздили его. "Бакунин во многом виноват и грешен,

–  –  –

О РЕАЛИСТАХ Начинать очерк о Горьком приходится скорбной страницей. В настоящее время надо говорить не о самом Горьком, а о критиках его, при том не о тех. ко­ торые продолжают, вопреки реальности, радоваться всякому его слову. и не о тех, которые беспощадно глумятся над ним, а о тех, которые с любовью и печа­ лью обсуждают его нынешний упадок. Эти критики гг. Философов с его стать­ ями "Конец Горького" ("Русск. Мысль", апрель) и "Разложение материализма" N2 266) ("Товарищ", и Горнфельд, отвечавший Философову в статье "Кончился N2 252).

ли Горький?" ("Товарищ", Убедиться в том, что Горький потерял прежнюю силу,- очень не трудно: сто­ ит прочесть те небольшие вещи, которые он поместил в сборниках "Знания" за прошлую зиму. Последние из этих вещей- "Мои интервью", "Товарищ" и "Мать" (за исключением пьес театральных, о которых речь будет дальше). Эти "интер­ вью" читаются со стыдом; и не то стыдно, что Горький "невежественен", как от­ мечает Философов; эрудиции с него мы никогда не спрашивали. Стыдно то, что Горький дает в руки своим бесчисленным врагам слишком яркое доказательство своей бессознательности. "Мне просто захотелось написать веселую, для всех приятную книгу. Я чувствую, что до сего времени немножко мешал людям жить спокойно и счастливо",- пишет Горький в предисловии сборник "Знания"), (XIII и как бы внушает читателю: "Чувствуй, чувствуй, какой я иронический чело­ век!". Действительно, на следующих же страницах оказывается, что Горький ин­ тервьюирует какого-то идиотического короля, который произносит, по его зака­ зу, тирады. в роде следующих: "Бог и король два существа, бытие которых непостижимо умом... Я и верноподданный моих предков, некто Гете,- мы, пожа­ луй, больше всех сделали для немцев. Истинная поэзия, скажу вам, это поэзия ди­ сциплины"... и т.д. На все это Горький подает свои иронические реплики. В сле­ дующем очерке пошлости и плоскости вложены в уста "Прекрасной Франции", но, к великому сожалению, собеседник ее говорит не меньшие плоскости и закан­ чивает свою тираду тем "плевком крови и желчи", который, опять-таки к сожа­ лению, так оскандалил Горького. И опять обоюдно-неостроумные диалоги в (XV "Жреце морали" сборник), и наивное сантиментальничанье по поводу слова (XIII "товарищ", уснащенного банальными эпитетами сб.). И, наконец, повесть XVI "Мать" (начало в сборнике), за которую, право, напрасно заступается Горн­ фельд. Некоторая стройность повести, и то сравнительная, зависит только от то­ го, что Горький "набил руку". Но ведь нет ни одной новой мысли и ни одной яр­ кой строчки. Старая горьконекая психология, им самим кастрированная; старые

- приемы: умирает отец бледная тень отца Фомы Гордеева; и остается жить с матерью, читать запрещенные книги и подвергаться обыску свирепых офицеров и солдат- сын- бледная тень Фомы Гордеева и еще кое-кого из прежних горь­ конеких "человеков".

Скорбные итоги всей этой деятельности подводит Д.В. Философов с такой четкостью и ясностью, что мне остается только привести его слова: "Я утвер­ ждаю следующее: 1) сущность дарования Горького- бессознательный анархизм.

Босяк'' тип не только социальный, но и общечеловеческий, тип бессозна­ тельного анархиста; 2) анархизм босяка Горького соединяется чисто внешним 3) образом с социализмом; полусознательное, механическое соединение двух не­ примиримых идей материалистического социализма и иррационального анархиз­ ма пагубно повлияло на творчество Горького, и 4) "философия'' Горького общераспространенный, дешевый материализм, лженаучный позитивизм - фи­ лософия оппортунизма, унаследованная от вымирающей буржуазии и находящаяся в резком противоречии с психологией пролетариата".

Против этих тезисов, может быть, нельзя возразить по существу. Но я совер­ шенно понимаю то чувство, которое заставило г. Горнфельда заступиться за Горького, и которое сам он может определить только отрицательно ("не лю­ бовь", "не поклонение"). Может быть, это только чувство огромной благодарно­ сти за прошлое, и не за свое даже, а за прошлое русской литературы, да еще со­ знание того, что живет среди нас этот Каннитферштан, у которого был такой "богатый дом и большой корабль" творчества. Впрочем, оканчивать цитату я не возьмусь ни за что, ибо знаю, что это "и грубо и даже кощунственно", как гово­ рит Философов, который отказывается от заглавия своей статьи: "Конец Горько­ го" и предлагает назвать ее "Кризисом Горького".

В конце концов, оба критика сходятся на одном: на силе интуиции Горького, которая больше его сознания. Только г. Горнфельд думает, что эта сила - в настоящем, а г. Философов относит ее в прошлое. Горнфельд стоит на точке зре­ ния художественного критика, Философов оценивает Горького с точки зрения общественной, научной и религиозной; при этом он необыкновенно веско спорит с Д.С. Мережковским, но во многом и соглашается с ним: "Когда Мережковский боится этой новой силы, - он прав. "Грядущий хам", "внутренний босяк", кроме своего "я", никого и ничего не признающий ни на земле, ни на небе, сулит сюр­ призы не очень приятные". Да, правда, правда,- может быть. Но когда Филосо­ фов, говоря о Горьком, цитирует Мережковского, мне хочется быть скорее с Горнфельдом, чем с ним. Мучительно слушать, когда каждую крупицу индивиду­ ального, прекрасного, сильного Мережковский готов за последние годы свести на "хлестаковщину", "мещанство" и "великого хама". Когда эти термины приме­ няются к Горькому и, особенно, к Чехову,- душа горит, думаю, что негодованию в этом случае и не должно быть пределов, и я готов обратить к Мережковскому те же пушкинские слова, которые сам он обратил к Льву Толстому по поводу

Наполеона:

–  –  –

Если бы мне пришлось говорить только о Горьком, я и то обратил бы к кри­ тику его - Мережковскому - эти слова. Плевался Горький всю жизнь, а баналь­ ничать стал недавно. Но за всеми плевками и банальностями Горького прячется та громадная тоска, "которой нет названья и меры нет". И великая искренность

–  –  –

Современной драме я посвящу отдельный очерк. Потому здесь приходит­ ся говорить только о последней повести Леонида Андреева в сборнике

- XVI "Знания".

"Иуда Искариот и другие"- так называется эта странная повесть. События, действующие лица и место действия те же, что в Евангелиях.

Иисус всегда задумчивый, как "страшно задумчивый" вечерний воздух и свет. У Него мягкие волосы, смуглое лицо, "маленькие загорелые ноги", легкая сутуловатость "от привычки думать при ходьбе". "Дух светлого противоречия" "неудержимо" влечет Его к отверженным и нелюбимым. Каким-то обаянием, еле ощутимым,- как женственная любовь Его к "зеленой Галилее",- Он отделен от учеников, и все они ходят под Его то суровым, то мягким, испытующим взором.

Он любит слушать веселые рассказы, хохотать и плакать. Любит гладить курча­ вых детей и нежно пускает "холодное тельце" голубой ящерицы на Свою теплую руку. Он устает иногда, грустит или радуется. Он любит вино и амбру; и особен­ но любит благовонное дорогое миро. И для всех Он- "нежный и прекрасный цве­ ток, благоухающая роза ливанская".

Иоанн- "любимый ученик"- "тихий, с дрожащими руками и кусающейся ре­ чью". Он брезглив, недоверчив, много молчит, частью от лени, частью от женст­ венного коварства. Он соображает быстро и находится легко в трудных обстоя­ тельствах. Ему легко было поцеловать для всех ненавистного Иуду, ибо так ве­ лел Учитель, с Которым он хочет быть рядом в Царствии Небесном. Это он оты­ скал для Иисуса голубенькую ящерицу в островерхих камнях, и он же говорил по­ сле распятия о "прекрасной жертве" Иисуса. Таков Иоанн- "красивый, чистый, не имеющий ни одного пятна на снежно-белой совести".

Полная противоположность Иоанну бесповоротно мужественный, жалкий в своей силе и несчастный в своей детской ярости Петр. Огромный, большего­ ловый, с широкой обнаженной грудью, с голосом, от которого "каменный пол гу­ дит под ногами, двери дрожат и хлопают, и самый воздух пугливо вздрагивает и шумит"; он неистово хохочет, весь- мгновенный и порывистый,- весь устрем­ ленный к Иисусу и жаждущий Небесного Царствия всей смятенной и страстной душой. Он не любит тихих удовольствий и, никогда не уставая физически, во вре­ мя отдыхов забавляется швырянием тяжелых камней в пропасти. Он и бодрству­ ет и спит, как богатырь, и во время Моления о Чаше не может проснуться и только думает в тяжелом полусне: "Ах, Господи, если бы Ты знал, как мне хочет­ ся спать". А когда солдаты окружают преданного им Иисуса, Петр теряет всю си­ лу, опускает на голову одного из воинов украденный Иудою меч- безвредным "косым ударом", следует за толпой издали, запальчиво, в ярости на самого себя, отрекается от Иисуса. Под неистовыми бичами проклятий Иуды, после распятия Христа, Петр говорит гневно и хмуро: "Я обнажил меч, но Он сам сказал- не на­ до".

И потом, ударяя себя кулаком в грудь, плачет горько:

-"Куда же мне идти?

Господи! Куда же мне идти!" Фома сонный ум, всегда угнетаемый неразрешимой загадкой. Его мучит "странная близость божественной красоты и чудовищного безобразия", когда он видит Иуду рядом с Христом. Он вечно требует доказательств и постоянно с му­ чительным вопросом придвигает к чудовищному Иуде свой "длинный прямой стан, серое лицо, прямые прозрачно-светлые глаза, две толстые складки, идущие от носа и пропадающие в жесткой, ровно подстриженной бороде". Он ничего не знает, и сквозь глаза его, "как сквозь финикийское стекло, видно стену позади его и привязанного к ней понурого осла". И, все более путаясь и угасая под бременем неразрешимых загадок, он изменяет себе и, напрасно стараясь соблюсти привыч­ ную осторожность тупой и многодумной головы своей, говорит своему вечному спутнику и соблазнителю:- "По-видимому, в тебя вселился сатана, Иуда".

Незаметно появиншийся около Христа Иуда- худощав и ростом почти с Хри­ ста. Он страшно силен сильнее Петра, но притворяется хилым. И голос его переменчивый - "то мужественный и сильный, то крикливый, как у старой жен­ щины, ругающей мужа, досадно жидкий и неприятный для слуха". Под коротки­ ми рыжими волосами странный череп его внушает недоверие и тревогу: "точно разрубленный с затылка двойным ударом меча и вновь составленный, он явствен­ но делится на четыре части". И лицо Иуды двоится: на одной стороне - черный, острый глаз, и вся она "подвижная, охотно собирающаяся в многочисленные кривые морщинки". Другая сторона- "мертвенно гладкая, плоская и застывшая", и на ней - "широко открытый слепой глаз, покрытый белесой мутью, не смыка­ ющийся ни ночью, ни днем, одинаково встречающий и свет и тьму".

"Мятежные сны, чудовищные грезы, безумные видения" на части раздирают бугроватый череп Иуды. Он вечно лжет, и ложь его рассказов о себе делает его '"жизнь похожей на смешную, а иногда и страшную сказку". Иуда- обманщик и вор. Иуда чародейно влияет на толпу и защищает Христа от яростиее-яростью своего унижения. Эти странные чары свои он простирает и на Христа, Который.

отворачиваясь, всегда помнит о нем и знает его проклятие. И когда Петр, разгне­ ванный на то, что Иуда сильнее его, просит Иисуса помочь ему поднять и бросить с горы самый тяжелый камень, тихо отвечает Петру Иисус: "А кто поможет Ис­ кариоту"? И когда на вопрос учеников, "кто будет первый возле Иисуса", Иуда с безобразной и торжественной дерзостью отвечает: "Я! Я буду возле Иисуса!"­ Иисус "медленно опускает взоры".

Продав Христа первосвященникам, Иуда окружает Его "тихой любовью, нежным вниманием", "стыдливый и робкий, как девушка в своей первой любви".

''Целованием любви" предает он Иисуса и "высоко над теменем земли поднима­ ет на кресте любовью распятую любовь". И, предавший, не разлучается ни на мгновение с Преданным: греет над костром костлявые руки и слушает отречение Петра. Смертельно тоскует у окна караульни, где истязают Иисуса солдаты так, как истязают современные тюремщики.

Почти раздавленный толпою, жадно смотрит на суд Пилата и вдруг всей жад­ ной, смертельно скорбящей душой своей влюбляется в надменного и справедли­ вого римлянина - Пилата. Извиваясь под ударами бичей, весь в крови, он бежит за Иисусом на Голгофу и, скаля зубы, торопливо говорит: "Я с Тобою. Туда".

Спокойно и холодно уже оглядывает умершего, смотрит в "синий рот" неба, на маленькую землю, на маленькое солнце. Швыряет "косым дождем" сребреники в лицо первосвященнику и судьям. И в последний раз поднимает бич своих великих и мятежных страстей и опускает его на спины учеников- тех- "других", которые обсуждали смерть Иисуса, спали и ели.

В обломанных кривых ветвях дерева, "измученного ветром", на высокой го­ ре, повесился Иуда и "всю ночь, как какой-то чудовищный плод, качался над Иерусалимом; и ветер поворачивал его то к городу лицом, то к пустыне -точно и городу и пустыне хотел он показать Иуду" из Кариота, предателя- одинокого в жестокой участи своей.

Так вот какова эта повесть. За нею - душа автора - живая рана. Думаю, что страдание ее- торжественно и победоносно. Думаю, что и все упреки г. Филосо­ фова, обращенные им к автору "Жизни Человека", окончательно теряют свое ос­ нование с появлением в свет этой повести. Впрочем, эти упреки и вообще не ка­ жутся мне основательными. Все мы знаем уже могущественное дуновение аидре­ евекого таланта, и можно только удивляться тому, что и годы не убивают это чудовищное напряжение. Я не берусь судить, иревзошел или не иревзошел себя Андреев в последней повести. Скорее- нет. Но сила изобразительности, "громад­ ный внутренний фонд творчества" (так выразился об Андрееве Андрей Белый­ NQ 5), "Перевал", как будто еще увеличились. Можно сказать, что Андреев- на границе трагедии, которой ждем и по которой томимся все мы. Он один из немногих, на кого мы можем возлагать наши надежды, что развеется этот маги­ ческий и лирический, хотя и прекрасный, но страшный сон, в котором коснеет на­ ша литература. Но если те литературные течения, которые громит г. Философов, и поражены каким-то страшным магическим сном, то это сон всей культуры, взваленный тяжким бременем на иные слабые плечи.

И та культурная критика, к которой принадлежит г. Философов, сама пора­ жена этим великим сном.ма2ией европеизма. Является писатель Андреев, кото­ рый в грандиозно-грубых, иногда до уродства грубых формах (как в "Жизни Че­ ловека") развертывает страдания современной Души, но какие глубокие, какие необходимые всем нам! И вот эта изощренная, тонкая, умная и, боюсь, пресы­ щенная мысль валит на голову этого писателя самые тяжкие упреки: Философов упрекает Андреева в реакциоююсти; говорит, будто Андреев "притупляет чувст­ во, волю, погружает в мрак небытия", "потакает небытию". Он видит в Андрее­ ве носителя "горьковской философии". Но есть ли такая философия?- вот ос­ posteriori новной вопрос. И не придумана ли она, не выведена ли а культурным критиком, мерящим на свой аршин писателей огромного таланта, устами кото­ рых вопит некультурная Русь?

"Как сорвавшаяся лавина, вырастает в душе гордый вызов судьбе",- пишет по поводу "Жизни Человека" Андрей Белый. "Как сорвавшаяся лавина, растет, накипает в сердце рыдающее отчаянье". Да, отчаянье рыдающее, которое не притупляет чувства и воли, а будит их, потому что проклятия человека так же громки и победоносны, как проклятия Иуды из Кариота, как вопли Бранда в му­ зыке снежных метелей. И эти вопли будили и будут будить людей в их тяжелых снах. Они разбудят больше людей, чем может разбудить вся могущая доказать, рафинированная европействующая критика. И мы, благодарные, слышим и ви­ дим, как растет среди нас, расцветает пышным и ядовитым цветом этот юноше­ еки-страдальческий и могучий голос- голос народной души.

Непосредственно за Леонидом Андреевым русская реалистическая литерату­ ра образует крутой обрыв. Но как по обрыву над большой русской рекой распо­ лагаются живописные и крутые груды камней, глиняные пласты, сползающий вниз кустарник, так и здесь есть прекрасное, дикое и высокое, есть какая-то заду­

–  –  –

ное упорство. Так свойственно русской литературе это упорное, далеко не всегда оправдываемое хоть чем-нибудь, стремление к писательству, что нельзя обойти молчанием и этих малых. И это не "графомания", которой страдают скорее культурные слои литературы. Среди так называемых "декадентов" гораздо больше "графоманов", чем в среде задушевной, черноземной или революционной белле­ тристики последних лет. Есть и среди последних просто хилые и вялые "недоты­ комки'', но в общем они здоровы и бодры, и я не знаю, надо ли жалеть, что они образуют фон русской литературы. Я не жалею. Все они- "братья-писатели", и в их судьбе "что-то лежит роковое". И в них есть какое-то глубоко-человечное бескорыстие и вот та самая непреднамеренность и свобода, с какою кусты, камни и глина расположились на крутом береговом откосе русской полновод­ ной реки.

"Культурная критика" последних лет взяла обычай пренебрежительно отзы­ ваться об этой литературе, имена ее тружеников употреблять во множественном числе и повертываться к ней спиной. Я решаюсь спросить иных из этих критиков, читали ли они внимательно тех авторов, о которых говорят свысока? Думаю, что теперь, когда враждебные станы русской литературы начинают обмениваться любезностями (хотя бы иногда и нелепыми) и когда кастовое начало в русской

- пора встретиться лицом к лицу со литературе начинает понемногу стираться,

–  –  –

Бог знает почему: потому ли, что они еще не умеют вскрыть в сво­ глаза к небу их душах что-то большое, синее, астралыюе? или потому, что они злобствуют на мистиков, с их точки зрения заплевавших это небо, и за деревьями не видят леса?

Или по партийному упрямству,- какому тупому, сумасшедшему, но какому бла­ городному!

Строгое разграничение этих писателей- задача невозможная: может быть, по­ тому, что почти все они как-то дружно и сплоченно работают над одной большой русской революцией, в большинстве случаев теряясь в подробностях.

темой Но неуловимой чертой они разделяются на отрицателей "быта" и так называемых "бытовиков". В тех, которые отрицают быт, слышится горьконекая нота- дерзкий задор и сосредоточенная пристальность взгляда. Этого холода и жестокости стали совсем нет у наследников Чехова, которых гораздо больше. Они как-то мягкосер­ в жалостливости, так что и страницы наводняют дечнее и охотно растворяются какими-то общими лирическими отступлениями. Тех и других касается горячее ды­ хание горна, в котором плавятся безумные души андреенеких героев. "Бытовики" поддаются этому дыханию легче и охотнее; но тем и другим все-таки чужда душа

- литературный прием или, что хуже этого кипучего безумия: часто оно для них того, -дешевый эффект.

Очень характерный безбытный писатель - Скиталец. В недавно вышедшем втором томе его "Рассказов и песен" (изд. "Знания") есть талантливая повесть со­ всем горьковекого типа. Она называется "Огарки". Это термин, обозначаю­ щий горьконеких "бывших людей". Когда появляются эти люди в сборниках "Знания", им сопутствует всегда своеобразный словарь, наполненный специаль­ ными выражениями, вроде "храпоидолы", ··свинчатка", "свинячая морда'", "Александрийский козолуп", "Вавилонский кухарь", "Великого и Малого Египта свинарь", "Олоферна пестрая, эфиопская". "Огарки", конечно, бездельничают и пьянствуют, "устраивают на лужайке детский крик" и называют старуху, у кото­ рой нахлебничают, "хромым велосипедом". "По душе-то как будто с образами прошли", "ворсинки-то в желудке от радости и руками и ногами машут".- кричат "огарки", пия водку. Вся повесть наполнена похождениями огарков, от которых, я думаю, отшатнется "критик со вкусом". Такому критику, я думаю, противен пьяный угар и хмель, но этим хмелем дышат волжские берега, баржи и прИстани, на которых ютятся отверженные горьконекие люди, с нищей и открытой душой и с железными мускулами. Не знаю, могут ли они принести новую жизнь.

Но странным хмелем наполняют душу необычайно, до грубости, простые карти­ ны, близкие к мелодраме, как это уже верно, но преждевременно ехидно замети­ ли культурные критики. Я думаю, что те страницы повести Скитальца, где огар­ ки издали слушают какую-то "прорезающую" музыку в городском саду, где пев­ чий Северовостоков ссыпает в театральную кассу деньги, набросанные ему в шляпу озверевшей от восторга публикой, где спит на волжской отмели голый че­ ловек с узловатыми руками, громадной песенной силой в груди и с голодной и ни­ щей душой, спит, как "странное исчадие Волги",- думаю, что эти страницы пред­ ставляют литературную находку, если читать их без эрудиции и без предвзятой идеи, не будучи знакомым с "великим хамом". И есть много таких людей, кото­ рые прочтут "Огарков" и душа их тронется, как ледоходная река, какою-то нежной, звенящей, как льдины, музыкой.

Такой музыки, к сожалению, немного у писателей-реалистов. Горькому, да Скитальцу она дана талантом, а к большинству других писателей "Знания" при­ менимы следующие слова: "в их произведениях угнетенная масса выступает со своим языком, требованиями и борьбой... IX, Х, XI XII и книжки "Знания" спешат угнаться за огромным потоком, художники дают целый ряд сцен, картин и набро­ сков из октябрьских, ноябрьских и декабрьских дней. Тут и великие надежды, и страшное отчаянье и зарево пожаров, и кровавое пятно, Марсельеза и "Вы жер­ твою пали", баррикады и погромы,- и над всем этим царит масса...

Если прежде русская жизнь отставала от образов художника, то теперь чувствуется наоборот:

художник точно боится отстать "от бешеной тройки", спешит, надрывается, хри­ пит. но не может создать ничего сильного, что было бы достойно пережитого, не может перекричать бурю... " (.N'Q l Эти слова литературного обозревателя "Образования" этого года) мы можем только дополнить и подтвердить примерами: часто, среди целого потока "художественных" изображений текущих событий, автор-реалист, как бы в отча­ янье, начинает просто описывать, не прикрашивая. И это обыкновенно выходит лучше. Весь поток смутных чувств и тревожных переживаний устремляется в од­ но русло, слишком узкое, по узости мировоззрений, по бедности словаря, по упор­ ству душ. Писатели, бездарные в массе своей, тревожатся около "талантливой темы", и получается плескание многоцветных брызг на каменистом ложе ручья, на ложе, которого ничем не пробьешь. Подати, народ, пролетарий, полиция, по­ пы, офицеры, красные знамена, товарищи, штыки, баррикады, погром, шпион это повсюду переливается из одного тома в другой тупо, грандиозно по количеству,- до какой-то торжественности. Предела и меры нет никакой, зыбкость ли­ тературных форм непомерная, не разберешь, что рассказ, что фельетон, что ста­ тья, что прокламация, кто стар, кто молод. Вот пишет Серафимович, писатель, 11.

только что выпустивший свою вторую книжку ("Рассказы" т. "Знание"):

"Офицер, с бережно зачесанными кверху усами, холодно мерял привычным гла­ зом неумолимо сокращающееся расстояние, блеснул, подняв руку, саблей, и губы шевельнулись, произнеся последнее слово команды". И так- почти весь том; где нет офицера, там- "угнетенная масса", и наконец, с отчаянья ли, или просто от неумелого "импрессионизма"- просто "бум-бум-бум": это в нескольких рассказах изображает стрельбу. Мы верим, что намеренья автора- добрые. Мы знаем, сверх того; что Серафимович писал прежде недурно. Но вот содержание другого NQ 1): 10 часов утра... Пушки, пу­ рассказа ("Образование", "Стрельба началась с леметы, ружейная дробь... Убьют? Пущай убьют! Проклятые! Душегубы! Всю Рассею изничтожить хотят! Врешь, не изничтожишь! На баррикады пойду! Глот­ ки перегрызу убивцам!.. Гвардейцы, пьяные от водки и крови... "Смир-рно!"- ско­ мандовал вдруг офицер хриплым шепотом... Да здравствует свобода!" Все это подлинные выражения, вполне исчерпывающие рассказ. Но кто же его написал вот тут и разберись! Подписано не "Серафимович" (писатель, которого печатают теперь и "Современный мир", и "Образование", и "Русская Мысль", и "Шипов­ ник"), а "В.И. Дмитриева". А это уж не молодая писательница, но очень почтен­ ная, с незапамятных времен украшающая страницы "Русского богатства" своими про изведениями.

–  –  –

Так пишут те, кто не читал в звездных узорах, кто не может или не хочет ви­ деть звезд. Это "деловая" литература, в которой бунт революции иногда совсем покрывает бунт души и голос толпы покрывает голос одного. Эта литература нужна массам, но кое-что в ней необходимо и интеллигенции. Полезно, когда ветер событий и мировая музыка заглушают музыку оторванных душ и их сокро­ венные сквознячки. Это, как случайно, на улице услышанное слово, или подхва­ ченный на лету трепет "жизни бедной"; или как простая и важная речь Льва Толстого наших дней. Великое.

Когда писатель-реалист бросает свое тупое перо, которым служит высокому делу, выводя огненные общие места, -лучше сказать, когда он начинает созна­ вать себя и голова его перестает кружиться, получается часто нежеланное и ненормальное. Потому что он продолжает смотреть только в одну точку, не под­ нимая глаз к звездам и не роясь взором в земле; и видит, вместо "кровавых пятен и пожарного зарева", бедную жизнь; и наблюдает эту жизнь "по-чеховски", не имея на то чеховских прав и сил.

Не читавшие земных и небесных книг не знают, откуда исходит "ярь" и свет.

И потому, когда сознание бьет тревогу, в них пробуждается чувствительная жа­ лость прежде благодати и тяжелое сладострастие прежде страсти. И постоянно встречаются эти жалость и сладострастие так, как должны встречаться благо­ дать и страсть. Так эти чувства встречаются у писателей-реалистов, тайно или яв­ но любящих быт.

Арцыбашев бесспорно талантливый писатель, и более сознательный, чем писатели- специалисты революции. Несмотря на это, ему удается гораздо лучше психология масс, а не индивидуальная психология, и в этом он сходен с ними. Так, например, прекрасен рассказ "Кровавое пятно" ("Рассказы", изд. Скирмунта, Il) т. в тех частях своих, где в минуту восстания -действуют заодно душа толпы и душа машин, мускулы восставших и стальные тела локомотивов. С таким же напряжением описаны приготовление и неудача террористического акта в ·тенях утра" (там же). Удивительно, что, погружаясь в стихию революции, Ар­ цыбашев начинает чувствовать природу, окружающие предметы, все мелочи­ гораздо ярче и тоньше. Есть хорошие страницы и в рассказе "Человеческая NQ 1-2), жизнь" ("Трудовой путь", и опять этот рассказ почти сплошь посвящен революции.

Когда читаешь писателей "Знания" и подобных им, видишь, что эти люди со­ средоточивают все свои силы в одной точке. Они действуют подчас как исступ­ ленные, рукаводимые одной идеей, которая заслоняет от них много мелочей, все личное, все расхолаживающее. В них есть какая-то уверенность и здоровое само­ забвение, так что можно предположить, что они говорят не все слова, какие могут сказать, а лишь те, которые они считают нужными и полезными в данную

–  –  –

мучиться своими задачами,- но в этом ответе- железном и твердом- чувствуют­ ся непочатые силы. Придет время, и сама жизнь, и само искусство поставят пе­ ред ними те самые вопросы, на которые они отвечают свысока. Но теперь они еще не черпнули ни одного ковша из этого бездонного и прекрасного колодца противоречий, который называется жизнью и искусством. И ничего еще не раз­ ложилось в их душах.

Вот этой первозданности, за которой пока чувствуется только сила мышц и неуклонность, свойственная здоровым мозгам, нет у многих "бытовиков", тех, кто хочет быть справедливым и всеобъемлющим, как был Чехов. И опасный, мо­ жет быть самый опасный, уклон получается в их творчестве, когда они погружа­ ются в психологию личности и неумело ныряют в ней. Чехова влек тот самый "дух светлого противоречия", который ведет андреевекого Христа. Чехов был "не наш, а только Божий", и этого "человека Божьего" ни на мгновение не сверг­ нули в пропасть светлый его дух и легкая его плоть. А он бродил не мало над про­ пастями русского искусства и русской жизни.

Опасность "чеховцев", к которым принадлежит прежде всех- Арцыбашев, заключается в том, что они подходят к жизни с приемами Чехова, но без его сил.

- И в душах их вскрывается прежде всего родник жалости, прекрасный и чис­ тый ключ, который имеет предательское свойство: он граничит с жалостливо­ стью, воды его грозят хлынуть слезливостью и сантиментальностью. Герои ре­ волюционных повестей горьковекого типа- люди обреченные, пропадают, так пропадают,- зато делают дело. Герои же "чеховцев" сводят зачастую счеты с бы­ том, с жизнью; они влюбляются и во влюбленности какие-то собственники, в них чувствуется и заурядная плоть, чувственная и требовательная, и заурядный дух, желающий справедливости в те минуты, когда ее опасно желать. Их немно­ го жаль, потому что они типичные славные люди, а не босяческие "умопостига­ емые характеры", напропалую прожигающие жизнь. Босяки эти на звезды и не взглянут, или вздохнут о них про себя в свой смертный час, когда им корочун при­ дет. А вот арцыбашевекий революционер Кончаев (из "Человеческой жизни") долго смотрит на "темное небо, густо запыленное золотом", где "тихо и таинст­ венно шевелятся звезды", и начинает чувствовать себя "ничтожно-маленьким по­ среди этой необозримой бездны", и "тихая тоска, как тонкая змейка, чуть-чуть, но зловеще шевелится у него в сердце". В этом "чуть-суть"- начало той тоски не на жизнь, а на смерть, от которой отмахиваются "горьковцы", как от досадной мухи, но которая снедает и готова пожрать без остатка тяжелые тела и много­ думные головы героев "чеховцев".

Тоска от безверия, от пустынной души, от своей малости так свойственна человеку. Такое чувство, как будто нельзя пошевельнуться и нечего делать- все, что делаешь, впустую. Такое чувство должно быть у человека, ярко ощущаю­ щего вокруг себя "великого хама": попробуй прояви себя в чем бы то ни было­ станешь хамом, лакеем, Хлестаковым, и все вокруг провалится, и будут ото­ всюду глядеть только "свиные рыла". Хорошо тому, кто верит, что "все будет иначе". А тому, кто не верит, как не верит большинство русской интеллиген­ ции,- что делать? Вот "горьковцы" нашли способ, а главное- нашли силу отмах­ нуться. А ведь "чеховских" душ среди нас гораздо больше. И вот эта тоска пустыни снедает души. И эту тоску, как в зеркале, отражают писатели чеховекого толка.

Герой одной из самых больших и самых характерных повестей Арцыбашева "Смерть Ланде" (т. похож на "Идиота" Достоевского, конечно, похож внешне, 11) что называется "навеян" Достоевским. Жизнь его, проникнутая христианскими стремлениями, так же нелепа, как смерть. Так же, как князь Мышкин, кроткий Ланде получает пощечину "за добро". И всюду чувствуется влияние Достоевско­ го, Л. Андреева, приемы Чехова. Так, одно из действующих лиц предлагает "пустить слух о новой вере": "Новую веру!.. Вот... Народ вот как ждет!.. К вам со всех концов пойдут, со всей России пойдут!.. Только слух пустить... Вы над всеми станете, всех поведете... " Совсем Иван-Царевич! А между тем- это- всего толь­ ко- "Иван Ферапонтович Ланде". Или то место повести, где босяк нападает в ле­ су на Ланде и на барышню. Совсем- Зиночка и Немовецкий из "Бездны" Л. Ан­ дреева, когда-то заслужившей упреки в безнравственности от графини С.А. Тол­ стой. Может быть, эти упреки (кстати, подхваченные тогда В.В. Розановым) име­ ли свое основание, при всей бессознательности их. Андреев, страдающий тем же великим неверием, каким страдаем все мы, проходил тогда через глубочайшие бездны, был в той глухой ночи, где не видно ни одной звезды, и на краю той про­ пасти, которая страшна, и страшнее всех теперь. Эта пропасть жизнь пола.

Но Л. Андреев миновал эту страшную пропасть и был спасен это мы знаем по тому, что он пишет теперь. Точно так же мы думаем, что он знает о звездах даже и в ту глухую ночь, ужасы которой теснят его израненную душу, хотя, может быть, еще не видит этих звезд. В ту же глухую ночь погружено теперь сознание чеховской литературы" сознание Арцыбашева, Сергеена-Ценекого и других писателей. Они разделяют мраки этой ночи с теми, чьих идей и страданий выра­ зителями являются они. Но положение их опасно, и страшно за них, как бы не канули в эту глухую ночь без возврата.

–  –  –

Стиль нелепый, балаганный, чудовищно-похотливый, а между тем дело идет опять-таки все о том, как хочет изнасиловать курсистку студент, т.е. тема арцы­ башевская. Но сквозь всю надорванность стиля, сквозь ужасающе "неприлич­ ные" подробности слышно, как мучится автор, не умеющий разрешить вопросов о теле, одетом и обнаженном, о стыде, о похоти. Не может, а стремится именно разрешить. т.е. найти всю полноту жизни; звезд не видит- ярких и странных,

–  –  –

Сергеев-Ценский постоянно говорит о "тяжелой земле". Постоянно описы­ вает человеческое горе и тоску. Герой его повести "Сад" "хочет схватить тол­ стый кол и бить до изнеможения" дряблую клячу- "воплощение всего рабского, убогого, нищего", "живое сборище всех.маленьких ".можно" и бесконечного "нельзя". Откуда же это бесконечное "нельзя?". От ночи кругом, от страшной слепоты? "И припомнил я, что где-то там, далеко, на юге, есть чистое высокое небо, горячее солнце, весна! Выход есть, далеко где-то, но есть"- так кончается первый рассказ Сергеева-Ценского в его первой книге. Зачем же искать этого выхода, так беспощадно и самобичующе роясь в глухой земле, когда писатель (ведь на то он и писатель!) знает, что есть Берег вечного веселья, Незнакомые с печалью Гесперидовы сады!

Точно какими-то ремнями притянуты к пухлой земле, к быту, к сладостра­ стию- эти бытовые писатели. А все хотят "свободной, простой и красивой жизни".

Среди "реалистов" есть писатели моложе Арцыбашева и Сергеева-Ценского.

Например Анатолий Каменский, только недавно выпустивший свой первый том рассказов. Дарование его незаурядно, "чеховская·· наблюдательность еще изощреннее, и стиль тоньше. Впрочем, эти наблюдательность и стиль он тратит на мелочи. У него легкий юмор и сомнения, не перегоревшие "в горниле благ и бед", и за какой-то легкомысленной, иногда непростительно игривой завесой он прячет наивную проповедь. Это опять проповедь прекрасного обнаженного тела, и опять на путях его героев стоит сладострастие, может быть, только- более тон­ кое и более ленивое.

Лучшие страницы в книге- те, где совсем не говорится о теле. Но во многих рассказах автор с какой-то бесцельно-наивной "философией",- которая, в сущ­ ности, сводится к легкому вопросу: "почему?" блуждает вокруг публичных до­ мов, вина, карт, денег; есть какая-то развязность несерьезная и неумная в очень живом рассказе "Четыре". Такая литература не знает, куда ей деваться.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«ФИЛОСОФИЯ УДК 101 Е.В.Чапны аспирант Южный федеральный университет г. Ростов-на-Дону, Россия elena_chapny@mail.ru КОНВЕРГЕНЦИЯ ТЕЛЕСНОГО И МЕНТАЛЬНОГО В СПИНОЗОВСКОЙ ТРАКТОВКЕ [Chapny E.V. Convergence of physical and mental processes in Spinoza's viewpoint] The article reveals...»

«Аннотация к образовательной программе Образовательная программа Муниципального бюджетного общеобразовательного учреждения «Подсинская средняя школа» разработана в соответствии с Законом «Об образовании в РФ», нормативными докуме...»

«3. Сравнительный анализ характеристик ОВ Одномодовое волокно существенно превосходит многомодовое по многим параметрам. Главное преимущество – меньшая дисперсия и, следовательно, большая пропускная способность (скорость передачи информации). Главный недостаток одномодовых волокон – малый размер...»

«К критике проекта геймификации Алексей Салин Аспирант кафедры онтологии и теории познания философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Адрес: 119991, Москва, ГСП-1, Ломоносовский пр., 27, корп. 4. E-mail: alexsalin22@gmail.com. Ключевые слова: геймификация; игры в альтернативной реальности; разыгрыв...»

«http://www.mann-ivanov-ferber.ru/books/eda_i_mozg/ DAV I D P E R L MU T T E R, M D W I T H K R I S T I N LO B E R G GRAIN BRAIN THE SURPRISING TRUTH ABOUT WHE AT, C ARBS, AND SUGAR — YOUR BR AIN' S SILENT KILLERS L I T T L E, B R O W N A N D CO M PA N Y N E W YO R K B O...»

«2 Дело ООО «ЦСАС» № 53-2016 Общие положения 1. Основания для проведения экспертизы 1.1.Заявление от 22 апреля 2016 № 53 на проведение негосударственной экспертизы проектной документации и результатов инженерных изысканий;Договор от 22 ап...»

«№ 2 (94) 2015 «Татнефть» создает композитный кластер 5 У истоков большой нефти Татарстана 8 Ветераны войны — гордость «Татнефти» 20 День славянской письменности 38 Я пришел, чтобы летать! 44 ЖУРНАЛ ОАО «ТАТНЕФТЬ» АНАЛИТИКА №2 (94) 2015 Рынок нефти: усл...»

«УДК 159.9 ББК 88.3 Х35 LETTERS TO LOUISE By Louise L. Hay Copyright © 1999, 2011 by Louise L. Hay Original English language publication 1999 by Hay House, Inc. in California, USA. Tune into Hay House broadcasting at: www.hayhouseradio.com I CAN DO IT Copyright © 2004...»

«СТАНДАРТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ОБРАЗОВАНИЕ: Начальное профессиональное образование ПРОФЕССИЯ: водитель транспортного средства категории В ОСТ 9 ПО 04.02.02-96 Дата введения 15 октября 1996 г. ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Федеральный компонент стандарта начального профессионального образования Российской фед...»

«SWETLANA MENGEL (HG.) SLAVISCHE WORTBILDUNG IM VERGLEICH SLAVICA VARIA HALENSIA HERAUSGEGEBEN VON ANGELA RICHTER UND SWETLANA MENGEL MARTIN-LUTHER-UNIVERSITT HALLE-WITTENBERG SVH = BAND 12 LIT SWETLANA MENGEL (HG.) SLAVISCHE WORTBILDUNG IM VERGLEICH THEORETISCHE UND PRAGMATISCHE ASPEKTE LIT Bibl...»

«ВЕРХОВНА РАДА УКРАЇНИ ІНФОРМАЦІЙНЕ УПРАВЛІННЯ ВЕРХОВНА РАДА УКРАЇНИ У Д ЗЕРКАЛІ ЗМІ: За повідомленнями друкованих та інтернет-ЗМІ, телебачення і радіомовлення 23 грудня 2008 р., вівторок ДРУКОВАНІ ВИДАННЯ Верховная Рада погрузится в чтение С...»

«Социология за рубежом © 1998 г. Л. НЬЮМАН ЗНАЧЕНИЕ МЕТОДОЛОГИИ: ТРИ ОСНОВНЫХ ПОДХОДА Монография американского социолога Лоуренса Ньюмана Методы социальных исследований: количественный и качественный подходы (Neuma...»

«Фандрейзинг. Привлечение внебюджетных средств от организаций и отдельных лиц в зарубежных библиотеках Обзор англо-американской литературы 1996-2002 гг.СОДЕРЖАНИЕ: 1. Общие положения 2. Определение и принципы фандрейзинга 3. Доноры (дарители) 4. Основн...»

«М. А. Бояркин МОДЕЛИРОВАНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОПЕРАТОРОВ АСУ ТП НГК Рассматривается формализация деятельности оператора АСУ ТП НГК. Уточняются основные аспекты этой деятельности. Сформирован прецедент деятельности на примере АСУ установкой предварительного сброса воды (УПСВ). Описана...»

«ИЗМЕРИТЕЛЬНЫЕ УСТРОЙСТВА NM8043 датчик NEW! Поисковая катушка для селективного металлоискателя BM8043-КОЩЕЙ Вниманию пользователей металлоискателей BM8043-Кощей предлагается наб...»

«Приложение к свидетельству № 44657 Лист № 1 об утверждении типа средств измерений всего листов 4 ОПИСАНИЕ ТИПА СРЕДСТВА ИЗМЕРЕНИЙ Спектрометр рентгеновский с волновой дисперсией INCA WAVE 700 Назначение средства измерений Спектрометр рентгеновский с волновой дисперсией INCA WAVE 700 (далее – при...»

«Алгебра сигнатур Заир Анпин и Нук (ЗуН) Всеобщие и Частные Бен Иш Хай, ссылаясь на труды рава Хаима Виталя (МаРаХО) заль, отметил следующее.Есть несколько видов Заир Анпин и Нук (ЗуН), например, есть: ЗуН Клалут (Всеобщие), ЗуН Пратут (Частные). У каждой частности есть свой ЗуН. Например, ЗуН...»

«Электронный журнал «Труды МАИ». Выпуск № 52 www.mai.ru/science/trudy/ УДК 629.78 АНАЛИЗ СЛОЖНЫХ СХЕМ ПОЛЕТА К САТУРНУ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ГРАВИТАЦИОННЫХ МАНЕВРОВ И ИМПУЛЬСОВ СКОРОСТИ В ГЛУБОКОМ КОСМОСЕ М.С. Константинов, Мин Тейн Аннотация Данная работа посвящена анализу сложных схем полета к Сатурну для ближайших окон запуска с использов...»

«Теория поэтапного формирования умственных действий как средство развития личности в учебной деятельности П.Я. Гальперин, Н.Ф. Талызина Теория поэтапного формирования умственных действий Как формируются умственные действия? Как может и должно быть орган...»

«Меланхолические атлеты Евгений Берштейн Александра Сокурова К ино Александра Сокурова, изощренное, медитативное и завораживающее, отличается тематической широтой. Но один визуальный мотив повторяется в нем регулярно и составляет в ряде фильмов этого мастера тематический стержень. Это мотив атлети...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.