WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ ВЫХОДИТ ЧЕТЫРЕ ЛИТЕРАТУРНОРАЗА В ГОД ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ ИЗДАЕТСЯ ЖУРНАЛ В ...»

-- [ Страница 1 ] --

АКАДЕМИЯ РОССИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ

И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ

ВЫХОДИТ ЧЕТЫРЕ ЛИТЕРАТУРНОРАЗА В ГОД ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ

И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ

ИЗДАЕТСЯ ЖУРНАЛ

В ГОРОДЕ-ГЕРОЕ ТУЛЕ

ОСНОВАН В 2005 ГОДУ 2011 — 1(22)

СОДЕРЖАНИЕ

КОЛОНКА ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

Год новый, а заботы старые

Манифест нового русского критического реализма (Проект для обсуждения)

К 180-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ВЫДАЮЩЕГОСЯ РУССКОГО ПИСАТЕЛЯ

НИКОЛАЯ СЕМЕНОВИЧА ЛЕСКОВА (1831—1895) Николай Семенович Лесков. Левша (Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе)................ 11

АКТУАЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ

«Степень мертвенности нашего общества сегодня очень велика»

СОВРЕМЕННАЯ ПРОЗА

Тимур Зульфикаров. Книга детства Иисуса Христа

Ирина Кедрова. Пред иконой Владимирской Богоматери

Сергей Крестьянкин. Весомая копейка Советского Союза

Алексей Яшин. Коллоквиум на помойке

Роза Нарышкина. Катя

Лев Дуров. Странные мы люди

Борис Кобринский. Уход

Рудольф Артамонов. Повесть о русской Сольвейг

Геннадий Маркин. В городе

В МИРЕ ПОЭЗИИ: НОВЫЕ СТИХИ

Игорь Лукьянов. Personalia

Валентин Киреев. Personalia

Владимир Резцов. Прогноз на будущее

Юрий Мизерницкий. Закат

Валерий Ксенофонтов. Война миров

Лев Соловьев. Наш паровоз

Николай Титов. Красивая Меча

Владимир Сапожников. Омар Хайям

Игорь Нехамес. Доверие женщины

Виктор Харлашкин. Генерал

Сергей Лебедев. Ташкентский пленник

Александр Хадарцев. От Дагестана до Египта

СОВРЕМЕННЫЕ ПИСАТЕЛИ СИБИРИ

Сергей Прокопьев. Odnoklassniki.ru

Валентина Ерофеева-Тверская. Моя тоска

Владимир Корнилов. Русь православная

РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

Ефим Гаммер. Присказка. Затмение

Сергей Гора. Болезнь о прошлом

ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР – 25 В «ПРИОКСКИХ ЗОРЯХ»

Юрий Иванов. Рассказ матери

ЛИТЕРАТУРНАЯ ТУЛА МОЛОДАЯ

Александр Томазов. Девушка и арфа. Вентал

Наталия Шепеленко. Телевидение для молодежи: Образы и смыслы

ПОЛИТЗАНЯТИЯ

Олег Емельянов. Управлять по-русски, или управленческие максимы в национальном фольклоре..... 219

ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ, ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА, РЕЦЕНЗИИ

Леонид Ханбеков. Свой взгляд (Первое впечатление)

Алексей Третьяков. Комплекс вины и аутопсихоанализ художника. Пример Николая Лескова... 238

КРАЕВЕДЕНИЕ: ТОПОНИМИКА С «ТУЛЬСКИМИ КОРНЯМИ»

Николай Макаров. Имена туляков на карте мира

Вячеслав Горчаков. Наследственность тульских корней

ХРОНИКА ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ

Произведения публикуются преимущественно в авторской редакции; мнение «ПЗ» не всегда совпадает с мнением автора. Рукописи принимаются отпечатанными с приложением файла на CD-диске и публикуются с фотографиями авторов. Редакция присланные материалы не рецензирует, а только сообщает о своем решении. Рукописи не возвращаются. Требования к рукописям — см. на 4-й стр.

обложки. Гонорары авторам и авторские экземпляры не предусмотрены. По электронной почте материалы не принимаются.

Вниманию читателей: журнал распространяется преимущественно в библиотечной сети.

Адрес: 300025, Тула, а/я 920, А. А. Яшину; e-mail: priok.zori@mail.ru; тел.: (4872)35-06-73

–  –  –

ГОД НОВЫЙ, А ЗАБОТЫ СТАРЫЕ…

Старые заботы русской литературы переступили уже четвертую пятилетку новейшего времени. Переступили — и вступили в пятую. Дальше будем перефразировать классиков различных отраслей знаний и занятий в истории России.

Главнейшим из искусств является… ну, это вы все помните. А вот главнейшей из забот нашей современной литературы является, понятно, финансовая. Избави, бог, даже на секунду подумать, что речь идет об оплате литературного труда! За редким исключением творцов запиаренной печатной продукции — язык не поворачивается назвать ее литературой…— понятие гонорара давным давно приобрело качество артефакта; что-то наравне с палеонтологическими окаменелостями.

Кстати, у меня в рабочем кабинете Медицинского института, как у любителя различных кунштюков, есть несколько образцов таковых. И когда я в рассеянности перебираю их, то совершенно непроизвольно возникает этакая матримониальная мыслишка: а когда я в последний по времени раз получал этот самый гонорар?

Память же услужливо подсказывает: за последние двадцать лет получал его всего два раза: в 2007 и в 2008 годах, когда один из черноземных журналов, едва ли не ровесник первой сталинской пятилетки, напечатал мою повесть и роман. Правда, удивительнейшим образом сократив последний в четыре (?!) раза. Но и на том спасибо.

Понятно, что чернозем не наш тульский суглинок, но все же: где редакция уважаемого журнала берет деньги на издание ежемесячного журнала предельным сейчас тысячным тиражом, умудряясь даже авторов одарять умеренными гонорарами? — Ответ на титульном листе: «Государственное учреждение культуры журнал такой-то». Значит, администрация черноземной области хорошо понимает:

«толстый» литературный журнал является своего рода визитной карточкой культурной жизни региона.

…Мы же вновь перефразируем — на этот раз одесских классиков, авторов эпопеи об Остапе Ибрагимовиче Бендере: не сбылась мечта идиота (это мы о себе самокритично)! — Два года назад чиновник департамента культуры областной администрации, курирующий тульскую писательскую организацию, с воодушевлением демонстрировал мне прикидку плана мероприятий по дополнению культурной программы области, где значилось и финансирование издания «Приокских зорь», начиная с 2011 года.

…Увы, скоро сказка сказывается. Эти строки пишутся накануне этого самого Нового, 2011-го года, а областная администрация и вовсе перестала отвечать на наши официальные запросы-письма уже давно, а точнее с той памятной встречи премьер-министра с видными писателями страны, на которой — на вопрос Валентина Распутина о финансировании «толстых» литературных журналов — премьер в общем и в целом эту идею одобрил.

Что ж, у областных и городских властей хозяйство большое, забот-хлопот выше головы. Не будем им докучать, уповая только на посильную помощь Тульского госуниверситета и его ректора Михаила Васильевича Грязева. Главное, что журнал де-факто уже стал всероссийским явлением, а принятая нами — в условиях ограниченного тиража — библиотечная форма распространения обеспечивает «Приокским зорям» достаточно широкую читательскую аудиторию в Туле, ее области, крупнейших городах России. Поскольку же журнал уже пятый год в полном объеме публикуется на сайте Интернета, то он доступен всем читающим по-русски в стране и в мире.

Как нам представляется — в свете активно сейчас обсуждаемого в СМИ вопроса о соотношении «печатного» и «электронного», — для современной России оптимальным является для литературных изданий периодики следующий постфактум.

При всех pro et contra защитников и противников как печатной, так и электронной литературной периодики, та и другая востребованы в настоящее время и в перспективе до середины нашего века. Дальнейший прогноз затруднен ввиду экспоненциально ускоряющегося течения эволюционного времени.* Выполненный анализ показал, что таким оптимумом для современной российской периодики в форме «толстых» литературно-художественных и публицистических журналов является «бумажное издание» тиражом 1…3 тыс. экземпляров и параллельное выставление на сайты Интернета издания в полном объеме. Причем печатный вариант должен ориентироваться преимущественно на библиотечную формы распространения, сочетаемую с индивидуальной подпиской и розничной продажей.

Опять же, как нам вполне обоснованно представляется, оба варианта — печатный и электронный, сетевой — имеют свои достоинства, причем гармонично дополняющие друг друга, а именно. Электронный, сетевой вариант обеспечивает мировую доступность, включая низкие материальные затраты читателя, а также относительную неподцензурность; речь идет, понятно, не о «ботанье по фене…».

Печатный вариант, во-первых, более близок традиционному читателю, который сейчас в России, в части чтения художественной литературы, является преобладающим. И это преобладание, хотя и снижаясь, сохранится в обозримом будущем.

Во-вторых, современная малотиражная полиграфия является оперативной, что значительно снижает стоимость издания журналом. Это очень даже немаловажно, ибо литературную периодику сейчас читают (равно как и вообще художественную литературу) люди, которых в СМИ брезгливо именуют «несостоятельными». Все же остальные читают на ночь свою чековую книжку. Но под девяносто процентов «россиян и россиянок» (термин Б. Н. Ельцина, будь он не к ночи помянут…), если что и читают, то телевизионную программу и ценники в продуктовых лавках.

В-третьих, само чтение «в бумаге» интеллектуально дисциплинирует. Это известное положение психологии творчества, обучения и восприятия.

Наконец, пожалуй, самое важное именно на сегодняшний день очень активного возрастания числа интернет-пользователей в России (на Западе этот фактор уже стабилизировался): печатные издания литературной периодики, как требующие достаточных интеллектуальных, организационных коллегиальных, материальных и пр. затрат, опосредованно и/или директивно (редакция, редколлегия) стремятся выдерживать высокий уровень публикаций в журнале. Даже исходя из чисто житейского принципа: не стоит и стараться, если не стремиться стать лучше чем есть! Тем самым печатные литературные журналы (и, конечно, их электронные, сетевые варианты) самим фактом своего существования противодействуют тому «мусору», из которого на 95—96 % состоит нынешний русскоязычный литинтернет… Речь идет, понятно, об интернетовской периодике.

…Разумеется, сказанное выше есть «срез» на сегодняшний день. Все течет, все изменяется; тем более в наше ускоряющееся время (см. выше и «Феноменологию ноосферы»). Изменится Интернет, прежде всего по части его нынешней «неподценИнтересующиеся данным аспектом могут обратиться к изданию: Яшин А. А. Феноменология ноосферы: Предтеча ноосферы. В 2-х тт. / Предисл. акад РАМН В. Г. Зилова. — М.: ЛКИ/УРСС, 2010. (См.

также на сайте www.URSS.ru).

зурности». Уже в ближайшие 3—4 года он станет очень даже подцензурным. Причем здесь ожидается не столько госцензура, но «опека» глобалистского характера.

Это учитывая выраженную тенденцию к глобализации* нашей «голубой планеты»

(не подумайте чего в стиле современного новояза-сленга; это слова Юрия Гагарина).

Здесь — прямо лыко в строку: в дни, когда пишется эта колонка главного редактора, в мире разразился грандиозный скандал с деятельностью австралийца Джулиана Асанджа и его сайта «Викиликс», на котором были опубликованы сотни тысяч секретных документов, прежде всего из госдепа США. Вне всякого сомнения, эта «образцовая порка» возмутителя спокойствия знаменует собой начало глобализованного контроля над Интернетом… Вполне возможно, и сам доступ физических лиц в Интернет будет со временем ограничен, сама всемирная сеть секторизована и так далее. Но и печатная продукция может быть модернизирована — уже сейчас традиционный бумажный носитель становится архаичным. Скорее всего форма книги останется, но в форме книги электронной, не зависимой от глобальных и локальных телекоммуникационных сетей.

…Однако перейдем от прогнозов к другим нашим старым заботам, но более приятным, чем огорчительные финансовые или сумбурные электронно-сетевые. Поговорим о чем мы будем рассказывать нашим читателям со страниц «Приокских зорь» в наступившем году.

Среди многих традиций, сложившихся в нашем журнале к седьмому году его издания, самая отличительная — без излишней скромности: от всех остальных «толстых» периодических изданий России — суть тематические номера к юбилеям наиболее значимых русских писателей, а именно тех, кто и создал в XIX веке мировой феномен русской литературы. Причем это не мартиролог или отдание чести вежливости, но серьезный повод в очередной раз привлечь внимание читателей и авторов к нашему общему классическому наследию, а в его преломлении — к современному литературному процессу, как новому русскому критическому реализму (см. приложение к колонке главного редактора).

…В смысле таких юбилеев наступивший год необычайно богат и разнообразен:

185 лет со дня рождения М. Е. Салтыкова-Щедрина (январь); 175 лет Н. А. Добролюбову (февраль); 180 лет Н. С. Лескову (февраль); 190 лет А. Ф. Писемскому (март); весной и летом — юбилеи Н. С. Гумилева, М. А. Булгакова, В. Г. Белинского, Д. С. Мережковского и Л. Н. Андреева. Еще более «урожайной» на юбилеи будет и осень — начало зимы 2011 года: И. Ф. Анненский, С. Т. Аксаков, Ф. М. Достоевский, М. В. Ломоносов, В. И. Даль, Н. А. Некрасов, Н. М. Карамзин и А. А. Фадеев. Можно назвать еще два десятка имен, значимых для русской и советской литературы.

Аж дух захватывает... Кстати, на заметку нашим постоянным и потенциальным авторам: мы надеемся, что вы обратите внимание на указанные ориентировочные даты юбилеев. Этот на тот случая, если у вас возникнет желание что-либо предложить нашей редакции к юбилеям названных классиков отечественной литературы.

Среди чреды юбилеев особо отметим 300-летие со дня рождения великого русского ученого-энциклопедиста Михаила Васильевича Ломоносова (1711—1765); дата рождения — 19 ноября. В школьных и университетских курсах русской литературы как-то вежливо-вскользь упоминается о вкладе Ломоносова как поэта и, как бы мы сейчас сказали, научного публициста, популяризатора, что входит в ареал расширенно понимаемой литературной публицистики.

Но ведь в части русской поэзии Михайло Васильевич смело может быть отнесен к ее родоначальникам! Опять же перефразируя классика политико-философской * См. очерки Джульетто Кьеза «Куда девать квадриллион деривативов?» и Алексея Третьякова «Глобализация как ноосферный процесс» в «ПЗ» № 3, 2009.

мысли Нового времени, можно сказать: мастера силлабо-тонического стихосложения Ломоносов, Херасков, Тредиаковский перекинули мостик между старорусской, церковно-славянской в основе, поэзией и переходной к ритмически рифмованной у поэтов круга Гаврилы Романовича Державина. А «старик Державин» благословил в лице юного Пушкина ту русскую поэзию, которая уже перешагнула в третий век своего творческого горения.

…Настоящий же номер журнала мы посвящаем 180-летию со дня рождения (12 февраля) Николая Семеновича Лескова (1831—1895), выдающегося русского писателя, замечательного рассказчика, почти что нашего земляка (орловца), человека нелегкой литературной судьбы (см. рубрику «Литературная учеба»). Николай Семенович — «литературный покровитель» нашего журнала, в котором особое внимание уделяется лесковской манере пространного, неторопливого рассказа. Именно поэтому учрежденная нами всероссийская литературная премия «Левша» носит имя великолепного и самобытного писателя. Символично, что в настоящем номере мы объявляем имена лауреатов «Левши» за 2010-й год.

Памятуя юбилей Н. С. Лескова, мы открываем номер журнала его знаменитым сказанием о тульском косом левше. Опять же напомним — в контексте сказанного выше — нашим читателям и авторам, что редакция и редколлегия «Приокских зорь»

придерживается той концепции организации журнального дела, идущей от «Современника» А. С. Пушкина и от того же «Современника» и «Отечественных записок»

Н. А. Некрасова, что журнал, в отличие, например, от альманаха или сборника, то есть каждый его номер (выпуск), является идейно и композиционно законченным коллективным произведением.

Поэтому тематический номер журнала не надо понимать как однозначно насыщенный материалами, посвященными событию, юбилею и пр. Но вместе с тем мы подбираем из имеющейся в портфеле редакции прозы, поэзии, публицистики и так далее те произведения, которые создают необходимый контекст тематике номера… И авторам не следует обижаться, что порой их предложения достаточно долго ждут своей «тематической очереди».

Что же еще осталось сказать о наших традиционных заботах? — Главное, чтобы расширялся круг наших авторов и читателей. Первых — желательно не столько числом, сколько умением… В текущем году мы продолжим ставшие уже традиционными рубрики журнала, в том числе и недавно появившиеся: «Современные писатели Сибири», которую ведет зам. главного редактора по сибирским регионам Тамара Булевич (Красноярск), «Русское литературное Зарубежье», «Тверской бульвар — 25 в «Приокских зорях».

Новый импульс получат рубрики 2006—2008 гг.: «Православие в наших душах» и «Литературная учеба».

За прошедшие пять лет издания мы представили практически все сколь-либо значимые по своему творческому потенциалу литературные объединения Тулы и Тульской области. Набирает силу рубрика «Представляем литературные объединения городов России». Все большее внимание журнал уделяет молодым, одаренным авторам. Будущее русской литературы за ними.

…И еще одна nota bene с продолжением. Как некогда говорил на известной дискуссии по созданию базового учебника политэкономии социализма создатель сверхдержавы СССР: «Без теории нам двигаться дальше нельзя». Очевидно, пришла пора продекларировать (в порядке проекта) и концепцию содержания и развития современной русской литературы (см. далее).

МАНИФЕСТ

нового русского критического реализма (Проект для обсуждения) Преамбула. Проект настоящего манифеста имеет целью и воспоследующими из нее задачами сформулировать сущность нового критического реализма как основного действенного творческого метода, соотнесенного с современным литературным процессом в творчестве писателей, следующих базовым традициям великой русской и советской литературы XIX—XX веков.

Критический реализм является доминирующим творческим методом в мировой литературе и искусстве, начиная с их оформления в виды творческого самовыражения в античные времена в странах Средиземноморья. Данное определение не исключает аналогичные процессы в Древней Индии, в Древнем Китае, в иных (локальных) центрах цивилизации — принцип полицентричности, свидетельствующий об онтологической априорности доминирования критического реализма в мировой литературе.

Онтологическая априорность метода критического реализма вытекает однозначно и логически непротиворечиво из базовых законов диалектики Гегеля: единства и борьбы противоположностей, отрицания отрицания и перехода количества в качество.

Онтологическая сущность метода критического реализма заключается в социобиологически обусловленном устремлении человека разумного — человека общественного (homo sapiens — homo publicus) к социально-ориентированному сообществу любой формы: от семьи («ячейки общества») до государства, а в реальной перспективе — глобализованного мира.

Данное устремление является идеалом, то есть недостижимой целью, как, например, идеальное государство Платона, утопии Мора, Кампанеллы, Кабэ и пр.; это означает, что сам процесс названного устремления является перманентным, не имеющим останова — естественного или директивного — до того времени, пока творческое самовыражение будет востребовано человечеством. При этом следует учитывать, что в будущем формы такого самовыражения могут значительно отличаться от современных, традиционных.

Из всех видов непатологического и/или предельно неформализованного («Всякая идея, доведенная до совершенства, есть абсурд».— Б. Шоу) творческого самовыражения именно литературное творчество, в силу своей специфики воздействия на сознание и подсознание человека, является наиболее адекватным цели и задачам феномена критического реализма.

Творческий метод критического реализма в русской литературе является исторически и в современной действенности составной частью мирового, прежде всего европейского, опыта данного феномена, в то же время обладая своей, только ему присущей спецификой.

Спецификой русского критического реализма, обусловленной относительной молодостью отечественной литературы, общинной традицией мироустройства русской жизни, врожденной — генофенотипически — идеологией византийского православия, дополненного опытом социально ориентированного государства СССР, является абсолютное неприятие частнособственничества, стяжательства и накопительства, примат коллективизма, вера народа в верховную власть при полярном же неверии власти исполнительной. Это выражено в формуле русского фольклора: «Царьбатюшка дал народу жалованную грамоту, но бояре ее украли и спрятали».

Метод критического реализма, как в русской, так и в общемировой литературе, по своему определению и самоназванию (терминологии) предполагает конструктивную лево- или праворадикальную оппозицию явлениям (институтам), составляющим объект художественной критики: государственная власть, исполнительная власть, тенденции общемирового характера, церковь как учреждение, негативные общественные тенденции, антисоциальные проявления, факторы, тормозящие развитие социально ориентированного общества (государства) и так далее. Писатель, по определению, всегда находится в оппозиции к власти.

Для русского литературного критического реализма такими, основными объектами являлись и являются: в последней трети XVIII — первой половине XIX века.

суть институт крепостничества, образованщина (выражаясь словами классика русской литературы), слабость госвласти, которую можно охарактеризовать как устойчивое неравновесие, либо неравновесную устойчивость (термин теоретической биологии); во второй половине XIX — начале XX веков — это самодержавие и огосударствленная церковь — с одной стороны; нигилизм (критики — Писемский, Достоевский, Лесков) — с другой. Причем критику этих объектов неправомочно рассматривать как полярную, взаимоисключающую; в итоге-то объектом ob ovo у тех и у других оказывался народившийся капитализм, в спешке своего явления в России перескочивший через положенные стадии переходного периода от «задержавшегося» в России феодализма.

В силу указанной выше специфики русского критического реализма конкретным объектом критики нарождающегося капитализма в последней трети XIX века и перехода его в стадию империализма в начале ХХ века явилось триединство неприемлемых для творчества русских писателей факторов: разрушение патриархальной крестьянской общины, пауперизм городского населения и невиданное ранее в истории России возобладание частнособственнического, накопительского инстинкта.

Знаковым произведением явился «Челкаш» Горького.

В период советской государственной оформленности России (1917—1991 гг.), учитывая социальную ориентированность СССР, объектом конструктивного критического реализма до середины 60-х гг. являлись негативные явления, препятствующие построению и функционированию социального государства. Знаковыми, величайшими произведениями здесь являются «Тихий Дон» и «Поднятая целина»

(до сих пор недооцененная…) М. А. Шолохова, произведения Андрея Платонова (при всей их аллегоричности), поэзия Маяковского, проза и поэзия писателейфронтовиков.

В указанный выше период метод критического реализма оставался основным, действенным, но с изменением объектов критики. Инсинуации с перевоплощением критического реализма в «социалистический реализм» — девиз его: «борьба более лучшего с менее лучшим»,— приписываемый то Горькому, то Гладкову, принадлежат Пролеткульту с его экстремизмом («сбросить Пушкина с корабля истории» и пр.), потому во внимание приниматься сейчас не должны.

В советский период истории России с середины 60-х гг. и до окончания существования СССР, то есть время «шестидесятников», объект критики перманентно перемещаются от объективных негативных явлений, препятствующих функционированию социального государства, к субъективным, обусловленным партократическим перерождением правящей верхушки СССР и административно-партийным слиянием в среднем звене управления, стагнацией многомиллионных партийных масс, уклоном в карьеризм и пр.

Все это как следствие нарастающего с середины 50-х гг. дисбаланса между стремительной динамикой экономического развития («сталинский разбег») и отсутствием новой — взамен устаревшего марксизма-ленинизма — общественносоциальной и политэкономической теории, о чем в последние годы свой жизни предупреждал Иосиф Виссарионович. Таким образом, в 60—80-е гг. социализм с советским базисом выродился в социализм троцкистского толка: движение — все, цель — ничто. Хотя бы эта «цель» и декларировалась умозрительно: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

Выразителями и наиболее активными движителями этого варианта критического реализма явились в 60—80-е гг. писатели когорты «шестидесятников» (имен называть не будем); кто-то из них действовал художественно-интуитивно, но другие, не декларируя этого, понимали существо изменения объектов критики. Соответственно, в указанный период истории русской, советской литературы критический реализм размывался между конструктивной (Байкал, несостоявшийся поворот сибирских рек в Среднюю Азию и пр.) и глухо-оппозиционной доминантами.

Параллельно развивавшаяся в 60—80-е гг. так называемая диссидентская русская, точнее — русскоязычная, антисоветская литература в СССР и за рубежом методологически не подпадала под действенность критического реализма, поскольку полностью лишена качества критического конструктивизма (см. выше) и преследовала иные, отличные от творческих, цели и задачи. Апофеозом здесь явились сочинения А. И. Солженицына. Впрочем, и в рамках этого течения были исключения, например, в творчестве «двойного диссидента» (в СССР и на Западе) А. А. Зиновьева, у которого превалировал критический реализм.

В последние два десятилетия с момента разрушения (не распада! — это фактологически неверно) СССР в русской, российской литературе наблюдается «разноцветье» творческих методов, в том числе и неконструктивного критического реализма.

Пояснять это не будем, учитывая, что все происходит на наших глазах.

Отход современной русской литературы, равно как и почти всей мировой, от канонов классического критического реализма XIX и ХХ веков является симптомом естественной исчерпанности данного творческого метода в названных канонах.

Исчерпанность на рубеже ХХ и XXI веков классического метода критического реализма обусловлена кардинальной сменой геополитических ориентиров в планетарном масштабе, а именно: эксперимент истории (имеется в виду целеуказание в эволюции человечества) с постепенным переходом к единому, социально ориентированному планетарному сообществу через социализацию (советского, шведского и пр. типов) отдельных государств и их групп-блоков завершился, показав тупиковость такого хода.

Имеется в виду общеэволюционный принцип «отсечения тупиковых ходов».

На нынешнем, активно и экспоненциально усиливающемся этапе изменения биогеохимической оболочки Земли, то есть переходе биосферы в ноосферу (по теории В. И. Вернадского), справедливым все же оказался тезис Маркса об одновременности перехода всего земного сообщества к единому, социально ориентированному, мировому государственному образованию через достаточно жесткий и жестокий процесс глобализации, у истоков которой мы сейчас находимся.

Соответственно, объектом конструктивной критики нового литературного критического реализма являются процессы глобализации, включая национальную (государственную) их специфику. То же самое относится к новому русскому критическому реализму.

Поскольку в эпоху глобализации отсутствует, по определению, «сравнительная база» национальных литератур, то объектом критики, в том числе конструктивной, становится не геополитика, социальные и экологические коллизии, но во главу угла ставится объект расчеловеченья человека ноосферного (homo noospheres).

Сама методология нового критического реализма в указанном аспекте зиждется на сохранении в реальном временнм процессе формирования человека ноосферного средствами литературы — художественной и публицистической — тех черт человека личного, общественного и творческого, которые противостоят расчеловеченью, то есть превращению человека в нивелированный винтик глобального механизма ноосферы Земли.

Разумеется, процесс глобализации и перехода к ноосферному единому земному сообществу эволюционно предрешен и неостановим, расчеловеченье неотвратимо, но задача литературы и творчества в целом суть максимально длительно имманентными им средствами конструктивно противостоять этому процессу.

В отличии от западно-восточной (это по И. Гёте) литературы, уже сейчас приобретающей характер «оазисной» и businеss-пиарной, то есть сдающей свои позиции перед натиском глобализма, у классической современной русской литературы, учитывая остающиеся значительными традиции великой литературы XIX и ХХ веков, имеется намного более прочный и долговременный «запас прочности» для реализации целей и задач настоящего Манифеста.

Резюме. Публикуя настоящий проект Манифеста, приглашаем от имени редколлегии журнала «Приокские зори» широкую литературную общественность страны, русскоязычных читателей и писателей ближнего и дальнего Зарубежья принять участие в его обсуждении, дополнении, критике и пр. для выработки окончательного варианта, который мог бы служить программным документом в рамках отечественного литературного процесса.

–  –  –

К 180-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ

ВЫДАЮЩЕГОСЯ РУССКОГО ПИСАТЕЛЯ

НИКОЛАЯ СЕМЕНОВИЧА ЛЕСКОВА

(1831—1895) Николай Семенович Лесков ЛЕВША

(СКАЗ О ТУЛЬСКОМ КОСОМ ЛЕВШЕ

И О СТАЛЬНОЙ БЛОХЕ)*

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда император Александр Павлович окончил венский совет, то он захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть.
Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил. И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: так и так, и у нас дома свое не хуже есть,— и чемнибудь отведет.

Англичане это знали и к приезду государеву выдумали разные хитрости, чтобы его чужестранностью пленить и от русских отвлечь, и во многих случаях они этого достигали, особенно в больших собраниях, где Платов не мог по-французски вполне говорить; но он этим мало и интересовался, потому что был человек женатый и все французские разговоры считал за пустяки, которые не стоят воображения.

А когда англичане стали звать государя во всякие свои цейгаузы, оружейные и мыльнопильные заводы, чтобы показать свое над нами во всех вещах преимущество и тем славиться,— Платов сказал себе:

— Ну уж тут шабаш. До этих пор еще я терпел, а дальше нельзя. Сумею я или не сумею говорить, а своих людей не выдам.

И только он сказал себе такое слово, как государь ему говорит:

— Так и так, завтра мы с тобою едем их оружейную кунсткамеру смотреть.

Там,— говорит,— такие природы совершенства, что как посмотришь, то уже больше не будешь спорить, что мы, русские, со своим значением никуда не годимся.

Платов ничего государю не ответил, только свой грабоватый нос в лохматую бурку спустил, а пришел в свою квартиру, велел денщику подать из погребца фляжку * Печатается по изданию: Н. С.Лесков. Собрание сочинений в 11 тт. Т. 7.— М.: Госиздат художеств.

лит-ры, 1958.— С. 26—59.

кавказской водки-кислярки*, дерябнул хороший стакан, на дорожний складень богу помолился, буркой укрылся и захрапел так, что во всем доме англичанам никому спать нельзя было.

Думал: утро ночи мудренее.

ГЛАВА ВТОРАЯ

На другой день поехали государь с Платовым в кунсткамеры. Больше государь никого из русских с собою не взял, потому что карету им подали двухсестную.

Приезжают в пребольшое здание — подъезд неописанный, коридоры до бесконечности, а комнаты одна в одну, и, наконец, в самом главном зале разные огромадные бюстры, и посредине под валдахином стоит Аболон полведерский.

Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит; а тот идет глаза опустивши, как будто ничего не видит,— только из усов кольца вьет.

Англичане сразу стали показывать разные удивления и пояснять, что к чему у них приноровлено для военных обстоятельств: буреметры морские, мерблюзьи мантоны пеших полков, а для конницы смолевые непромокабли. Государь на все это радуется, все кажется ему очень хорошо, а Платов держит свою ажидацию, что для него все ничего не значит.

Государь говорит:

— Как это возможно — отчего в тебе такое бесчувствие? Неужто тебе здесь ничто не удивительно?

А Платов отвечает:

— Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этого воевали и дванадесять язык прогнали.

Государь говорит:

— Это безрассудок.

Платов отвечает:

— Не знаю, к чему отнести, но спорить не смею и должен молчать.

А англичане, видя между государя такую перемолвку, сейчас подвели его к самому Аболону полведерскому и берут у того из одной руки Мортимерово ружье, а из другой пистолю.

— Вот,— говорят,— какая у нас производительность,— и подают ружье.

Государь на Мортимерово ружье посмотрел спокойно, потому что у него такие в

Царском Селе есть, а они потом дают ему пистолю и говорят:

— Это пистоля неизвестного, неподражаемого мастерства — ее наш адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул.

Государь взглянул на пистолю и наглядеться не может.

Взахался ужасно.

— Ах, ах, ах,— говорит,— как это так... как это даже можно так тонко сделать! — И к Платову по-русски оборачивается и говорит: — Вот если бы у меня был хотя один такой мастер в России, так я бы этим весьма счастливый был и гордился, а того мастера сейчас же благородным бы сделал.

А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: «Это не отворяется», а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два — замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».

Англичане удивляются и друг дружку поталкивают:

— Ох-де, мы маху дали!

А государь Платову грустно говорит:

— Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем.

* Кизлярки (Прим. автора).

Сели опять в ту же двухсестную карету и поехали, и государь в этот день на бале был, а Платов еще больший стакан кислярки выдушил и спал крепким казачьим сном.

Было ему и радостно, что он англичан оконфузил, а тульского мастера на точку вида поставил, но было и досадно: зачем государь под такой случай англичан сожалел!

«Через что это государь огорчился? — думал Платов.— Совсем того не понимаю»,— и в таком рассуждении он два раза вставал, крестился и водку пил, пока насильно на себя крепкий сон навел.

А англичане же в это самое время тоже не спали, потому что и им завертело. Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление подстроили, что у Платова всю фантазию отняли.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На другой день, как Платов к государю с добрым утром явился, тот ему и говорит:

— Пусть сейчас заложат двухсестную карету, и поедем в новые кунсткамеры смотреть.

Платов даже осмелился доложить, что не довольно ли, мол, чужеземные продукты смотреть и не лучше ли к себе в Россию собираться, но государь говорит:

— Нет, я еще желаю другие новости видеть: мне хвалили, как у них первый сорт сахар делают.

Поехали.

Англичане все государю показывают: какие у них разные первые сорта, а Платов смотрел, смотрел да вдруг говорит:

— А покажите-ка нам ваших заводов сахар молво?

А англичане и не знают, что это такое молво. Перешептываются, перемигиваются, твердят друг дружке: «Молво, молво», а понять не могут, что это у нас такой сахар делается, и должны сознаться, что у них все сахара есть, а «молва» нет.

Платов говорит:

— Ну, так и нечем хвастаться. Приезжайте к нам, мы вас напоим чаем с настоящим молво Бобринского завода.

А государь его за рукав дернул и тихо сказал:

— Пожалуста, не порть мне политики.

Тогда англичане позвали государя в самую последнюю кунсткамеру, где у них со всего света собраны минеральные камни и нимфозории, начиная с самой огромнейшей египетской керамиды до закожной блохи, которую глазам видеть невозможно, а угрызение ее между кожей и телом.

Государь поехал.

Осмотрели керамиды и всякие чучелы и выходят вон, а Платов думает себе:

«Вот, славу богу, все благополучно: государь ничему не удивляется».

Но только пришли в самую последнюю комнату, а тут стоят их рабочие в тужурных жилетках и в фартуках и держат поднос, на котором ничего нет.

Государь вдруг и удивился, что ему подают пустой поднос.

— Что это такое значит? — спрашивает; а аглицкие мастера отвечают:

— Это вашему величеству наше покорное поднесение.

— Что же это?

— А вот,— говорят,— изволите видеть сориночку?

Государь посмотрел и видит: точно, лежит на серебряном подносе самая крошечная соринка.

Работники говорят:

— Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять.

— На что же мне эта соринка?

— Это,— отвечают,— не соринка, а нимфозория.

— Живая она?

— Никак нет,— отвечают,— не живая, а из чистой из аглицкой стали в изображении блохи нами выкована, и в середине в ней завод и пружина. Извольте ключиком повернуть: она сейчас начнет дансе танцевать.

Государь залюбопытствовал и спрашивает:

— А где же ключик?

А англичане говорят:

— Здесь и ключ перед вашими очами.

— Отчего же,— государь говорит,— я его не вижу?

— Потому,— отвечают,— что это надо в мелкоскоп.

Подали мелкоскоп, и государь увидел, что возле блохи действительно на подносе ключик лежит.

— Извольте,— говорят,— взять ее на ладошечку — у нее в пузичке заводная дырка, а ключ семь поворотов имеет, и тогда она пойдет дансе...

Насилу государь этот ключик ухватил и насилу его в щепотке мог удержать, а в другую щепотку блошку взял и только ключик вставил, как почувствовал, что она начинает усиками водить, потом ножками стала перебирать, а наконец вдруг прыгнула и на одном лету прямое дансе и две верояции в сторону, потом в другую, и так в три верояции всю кавриль станцевала.

Государь сразу же велел англичанам миллион дать, какими сами захотят деньгами,— хотят серебряными пятачками, хотят мелкими ассигнациями.

Англичане попросили, чтобы им серебром отпустили, потому что в бумажках они толку не знают; а потом сейчас и другую свою хитрость показали: блоху в дар подали, а футляра на нее не принесли: без футляра же ни ее, ни ключика держать нельзя, потому что затеряются и в сору их так и выбросят. А футляр на нее у них сделан из цельного бриллиантового ореха — и ей местечко в середине выдавлено.

Этого они не подали, потому что футляр, говорят, будто казенный, а у них насчет казенного строго, хоть и для государя — нельзя жертвовать.

Платов было очень рассердился, потому что, говорит:

— Для чего такое мошенничество! Дар сделали и миллион за то получили, и все еще недостаточно! Футляр,— говорит,— всегда при всякой вещи принадлежит.

Но государь говорит:

— Оставь, пожалуста, это не твое дело — не порть мне политики. У них свой обычай.— И спрашивает: — Сколько тот орех стоит, в котором блоха местится?

Англичане положили за это еще пять тысяч.

Государь Александр Павлович сказал: «Выплатить», а сам спустил блошку в этот орешек, а с нею вместе и ключик, а чтобы не потерять самый орех, опустил его в свою золотую табакерку, а табакерку велел положить в свою дорожную шкатулку, которая вся выстлана преламутом и рыбьей костью. Аглицких же мастеров государь с честью отпустил и сказал им: «Вы есть первые мастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут».

Те остались этим очень довольны, а Платов ничего против слов государя произнести не мог. Только взял мелкоскоп да, ничего не говоря, себе в карман спустил, потому что «он сюда же,— говорит,— принадлежит, а денег вы и без того у нас много взяли».

Государь этого не знал до самого приезда в Россию, а уехали они скоро, потому что у государя от военных дел сделалась меланхолия, и он захотел духовную исповедь иметь в Таганроге у попа Федота.* Дорогой у них с Платовым очень мало приПоп Федот» не с ветра взят: император Александр Павлович перед своею кончиною в Таганроге исповедовался у священника Алексея Федотова-Чеховского, который после того именовался «духовником его величества» и любил ставить всем на вид это совершенно случайное обстоятельство. Вот этот-то Федотов-Чеховский, очевидно, и есть легендарный «поп Федот». (Прим. автора).

ятного разговора было, потому они совсем разных мыслей сделались: государь так соображал, что англичанам нет равных в искусстве, а Платов доводил, что и наши на что взглянут — все могут сделать, но только им полезного ученья нет. И представлял государю, что у аглицких мастеров совсем на все другие правила жизни, науки и продовольствия, и каждый человек у них себе все абсолютные обстоятельства перед собою имеет, и через то в нем совсем другой смысл.

Государь этого не хотел долго слушать, а Платов, видя это, не стал усиливаться.

Так они и ехали молча, только Платов на каждой станции выйдет и с досады квасной стакан водки выпьет, соленым бараночком закусит, закурит свою корешковую трубку, в которую сразу целый фунт Жукова табаку входило, а потом сядет и сидит рядом с царем в карете молча. Государь в одну сторону глядит, а Платов в другое окно чубук высунет и дымит на ветер. Так они и доехали до Петербурга, а к попу Федоту государь Платова уже совсем не взял.

— Ты,— говорит,— к духовной беседе невоздержен и так очень много куришь, что у меня от твоего дыму в голове копоть стоит.

Платов остался с обидою и лег дома на досадную укушетку, да так все и лежал да покуривал Жуков табак без перестачи.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Удивительная блоха из аглицкой вороненой стали оставалась у Александра Павловича в шкатулке под рыбьей костью, пока он скончался в Таганроге, отдав ее попу Федоту, чтобы сдал после государыне, когда она успокоится. Императрица Елисавета Алексеевна посмотрела блохины верояции и усмехнулась, но заниматься ею не стала.

— Мое,— говорит,— теперь дело вдовье, и мне никакие забавы не обольстительны,— а вернувшись в Петербург, передала эту диковину со всеми иными драгоценностями в наследство новому государю.

Император Николай Павлович поначалу тоже никакого внимания на блоху не обратил, потому что при восходе его было смятение, но потом один раз стал пересматривать доставшуюся ему от брата шкатулку и достал из нее табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех, и в нем нашел стальную блоху, которая уже давно не была заведена и потому не действовала, а лежала смирно, как коченелая.

Государь посмотрел и удивился.

— Что это еще за пустяковина, и к чему она тут у моего брата в таком сохранении!

Придворные хотели выбросить, но государь говорит:

— Нет, это что-нибудь значит.

Позвали от Аничкина моста из противной аптеки химика, который на самых мелких весах яды взвешивал, и ему показали, а тот сейчас взял блоху, положил на язык и говорит: «Чувствую хлад, как от крепкого металла».

А потом зубом ее слегка помял и объявил:

— Как вам угодно, а это не настоящая блоха, а нимфозория, и она сотворена из металла, и работа эта не наша, не русская.

Государь велел сейчас разузнать: откуда это и что такое означает?

Бросились смотреть в дела и в списки,— но в делах ничего не записано. Стали того, другого спрашивать,— никто ничего не знает. Но, по счастью, донской казак Платов был еще жив и даже все еще на своей досадной укушетке, лежал и трубку курил. Он как услыхал, что во дворце такое беспокойство, сейчас с укушетки поднялся, трубку бросил и явился к государю во всех орденах.

Государь говорит:

— Что тебе, мужественный старик, от меня надобно?

А Платов отвечает:

— Мне, ваше величество, ничего для себя не надо, так как я пью-ем что хочу и всем доволен, а я,— говорит,— пришел доложить насчет этой нимфозории, которую отыскали: это,— говорит,— так и так было, и вот как происходило при моих глазах в Англии,— и тут при ней есть ключик, а у меня есть их же мелкоскоп, в который можно его видеть, и сим ключом через пузичко эту нимфозорию можно завести, и она будет скакать в каком угодно пространстве и в стороны верояции делать.

Завели, она и пошла прыгать, а Платов говорит:

— Это,— говорит,— ваше величество, точно, что работа очень тонкая и интересная, но только нам этому удивляться с одним восторгом чувств не следует, а надо бы подвергнуть ее русским пересмотрам в Туле или в Сестербеке,— тогда еще Сестрорецк Сестербеком звали,— не могут ли наши мастера сего превзойти, чтобы англичане над русскими не предвозвышались.

Государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил, он и ответил Платову:

— Это ты, мужественный старик, хорошо говоришь, и я тебе это дело поручаю поверить. Мне эта коробочка все равно теперь при моих хлопотах не нужна, а ты возьми ее с собою и на свою досадную укушетку больше не ложись, а поезжай на тихий Дон и поведи там с моими донцами междоусобные разговоры насчет их жизни и преданности, и что им нравится. А когда будешь ехать через Тулу, покажи моим тульским мастерам эту нимфозорию, и пусть они о ней подумают. Скажи им от меня, что брат мой этой вещи удивлялся и чужих людей, которые делали нимфозорию, больше всех хвалил, а я на своих надеюсь, что они никого не хуже. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Платов взял стальную блоху и, как поехал через Тулу на Дон, показал ее тульским оружейникам и слова государевы им передал, а потом спрашивает:

— Как нам теперь быть, православные?

Оружейники отвечают:

— Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем и никогда его забыть не можем за то, что он на своих людей надеется, а как нам в настоящем случае быть, того мы в одну минуту сказать не можем, потому что аглицкая нацыя тоже не глупая, а довольно даже хитрая, и искусство в ней с большим смыслом. Против нее,— говорят,— надо взяться подумавши и с божьим благословением. А ты, если твоя милость, как и государь наш, имеешь к нам доверие, поезжай к себе на тихий Дон, а нам эту блошку оставь, как она есть, в футляре и в золотой царской табакерочке. Гуляй себе по Дону и заживляй раны, которые приял за отечество, а когда назад будешь через Тулу ехать,— остановись и спосылай за нами: мы к той поре, бог даст, что-нибудь придумаем.

Платов не совсем доволен был тем, что туляки так много времени требуют и притом не говорят ясно: что такое именно они надеются устроить. Спрашивал он их так и иначе и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но туляки ему в хитрости нимало не уступили, потому что имели они сразу же такой замысел, по которому не надеялись даже, чтобы и Платов им поверил, а хотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда и отдать.

Говорят:

— Мы еще и сами не знаем, что учиним, а только будем на бога надеяться, и авось слово царское ради нас в постыждении не будет.

Так и Платов умом виляет, и туляки тоже.

Платов вилял, вилял, да увидал, что туляка ему не перевилять, подал им табакерку с нимфозорией и говорит:

— Ну, нечего делать, пусть,— говорит,— будет по-вашему; я вас знаю, какие вы, ну, одначе, делать нечего,— я вам верю, но только смотрите, бриллиант чтобы не подменить и аглицкой тонкой работы не испортьте, да недолго возитесь, потому что я шибко езжу: двух недель не пройдет, как я с тихого Дона спять в Петербург поворочу,— тогда мне чтоб непременно было что государю показать.

Оружейники его вполне успокоили:

— Тонкой работы,— говорят,— мы не повредим и бриллианта не обменим, а две недели нам времени довольно, а к тому случаю, когда назад возвратишься, будет тебе что-нибудь государеву великолепию достойное представить.

А что именно, этого так-таки и не сказали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Платов из Тулы уехал, а оружейники три человека, самые искусные из них, один косой левша, на щеке пятно родимое, а на висках волосья при ученье выдраны, попрощались с товарищами и с своими домашними да, ничего никому не сказывая, взяли сумочки, положили туда что нужно съестного и скрылись из города.

Заметили за ними только то, что они пошли не в Московскую заставу, а в противоположную, киевскую сторону, и думали, что они пошли в Киев почивающим угодникам поклониться или посоветовать там с кем-нибудь из живых святых мужей, всегда пребывающих в Киеве в изобилии.

Но это было только близко к истине, а не самая истина. Ни время, ни расстояние не дозволяли тульским мастерам сходить в три недели пешком в Киев да еще потом успеть сделать посрамительную для аглицкой нации работу. Лучше бы они могли сходить помолиться в Москву, до которой всего «два девяносто верст», а святых угодников и там почивает немало. А в другую сторону, до Орла, такие же «два девяносто», да за Орел до Киева снова еще добрых пять сот верст. Этакого пути скоро не сделаешь, да и сделавши его, не скоро отдохнешь — долго еще будут ноги остекливши и руки трястись.

Иным даже думалось, что мастера набахвалили перед Платовым, а потом как пообдумались, то и струсили и теперь совсем сбежали, унеся с собою и царскую золотую табакерку, и бриллиант, и наделавшую им хлопот аглицкую стальную блоху в футляре.

Однако такое предположение было тоже совершенно неосновательно и недостойно искусных людей, на которых теперь почивала надежда нации.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Туляки, люди умные и сведущие в металлическом деле, известны также как первые знатоки в религии. Их славою в этом отношении полна и родная земля, и даже святой Афон: они не только мастера петь с вавилонами, но они знают, как пишется картина «вечерний звон», а если кто из них посвятит себя большему служению и пойдет в монашество, то таковые слывут лучшими монастырскими экономами, и из них выходят самые способные сборщики. На святом Афоне знают, что туляки — народ самый выгодный, и если бы не они, то темные утолки России, наверно, не видали бы очень многих святостей отдаленного Востока, а Афон лишился бы многих полезных приношений от русских щедрот и благочестия. Теперь «афонские туляки» обвозят святости по всей нашей родине и мастерски собирают сборы даже там, где взять нечего. Туляк полон церковного благочестия и великий практик этого дела, а потому и те три мастера, которые взялись поддержать Платова и с ним всю Россию, не делали ошибки, направясь не к Москве, а на юг. Они шли вовсе не в Киев, а к Мценску, к уездному городу Орловской губернии, в котором стоит древняя «камнесеченная»

икона св. Николая, приплывшая сюда в самые древние времена на большом каменном же кресте по реке Зуше. Икона эта вида «грозного и престрашного» — святитель Мир-Ликийскпх изображен на ней «в рост», весь одеян сребропозлащенной одеждой, а лицом темен и на одной руке держит храм, а в другой меч — «военное одоление».

Вот в этом «одолении» и заключался смысл вещи: св. Николай вообще покровитель торгового и военного дела, а «мценский Никола» в особенности, и ему-то туляки и пошли поклониться. Отслужили они молебен у самой иконы, потом у каменного креста и, наконец, возвратились домой «нощию» и, ничего никому не рассказывая, принялись за дело в ужасном секрете. Сошлись они все трое в один домик к левше, двери заперли, ставни в окнах закрыли, перед Николиным образом лампадку затеплили и начали работать.

День, два, три сидят и никуда не выходят, все молоточками потюкивают. Куют что-то такое, а что куют — ничего неизвестно.

Всем любопытно, а никто ничего не может узнать, потому что работающие ничего не сказывают и наружу не показываются. Ходили к домику разные люди, стучались в двери под разными видами, чтобы огня или соли попросить, но три искусника ни на какой спрос не отпираются, и даже чем питаются — неизвестно.

Пробовали их пугать, будто по соседству дом горит,— не выскочут ли в перепуге и не объявится ли тогда, что ими выковано, но ничто не брало этих хитрых мастеров; один раз только левша высунулся по плечи и крикнул:

— Горите себе, а нам некогда,— и опять свою щипаную голову спрятал, ставню захлопнул, и за свое дело принялися.

Только сквозь малые щелочки было видно, как внутри дома огонек блестит, да слышно, что тонкие молоточки по звонким наковальням вытюкивают.

Словом, все дело велось в таком страшном секрете, что ничего нельзя было узнать, и притом продолжалось оно до самого возвращения казака Платова с тихого Дона к государю, и во все это время мастера ни с кем не видались и не разговаривали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Платов ехал очень спешно и с церемонией: сам он сидел в коляске, а на козлах два свистовые казака с нагайками по обе стороны ямщика садились и так его и поливали без милосердия, чтобы скакал. А если какой казак задремлет, Платов его сам из коляски ногою ткнет, и еще злее понесутся. Эти меры побуждения действовали до того успешно, что нигде лошадей ни у одной станции нельзя было удержать, а всегда сто скачков мимо остановочного места перескакивали. Тогда опять казак над ямщиком обратно сдействует, и к подъезду возворотятся.

Так они и в Тулу прикатили,— тоже пролетели сначала сто скачков дальше Московской заставы, а потом казак сдействовал над ямщиком нагайкою в обратную сторону, и стали у крыльца новых коней запрягать. Платов же из коляски не вышел, а только велел свистовому как можно скорее привести к себе мастеровых, которым блоху оставил.

Побежал один свистовой, чтобы шли как можно скорее и несли ему работу, которою должны были англичан посрамить, и еще мало этот свистовой отбежал, как Платов вдогонку за ним раз за разом новых шлет, чтобы как можно скорее.

Всех свистовых разогнал и стал уже простых людей из любопытной публики посылать, да даже и сам от нетерпения ноги из коляски выставляет и сам от нетерпеливости бежать хочет, а зубами так и скрипит — все ему еще нескоро показывается.

Так в тогдашнее время все требовалось очень в аккурате и в скорости, чтобы ни одна минута для русской полезности не пропадала.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз только свою работу оканчивали. Свистовые прибежали к ним запыхавшись, а простые люди из любопытной публики — те и вовсе не добежали, потому что с непривычки по дороге ноги рассыпали и повалилися, а потом от страха, чтобы не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.

Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на дубовый засов.

Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный манер под кровельную застреху да всю крышу с маленького домика сразу и своротили. Но крышу сняли, да и сами сейчас повалилися, потому что у мастеров в их тесней хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия и одного раза нельзя было продохнуть.

Послы закричали:

— Что же вы, такие-сякие, сволочи, делаете, да еще этакою спиралью ошибать смеете! Или в вас после этого бога нет!

А те отвечают:

— Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем и, как забьем, тогда нашу работу вынесем.

А послы говорят:

— Он нас до того часу живьем съест и на помин души не оставит.

Но мастера отвечают:

— Не успеет он вас поглотить, потому вот пока вы тут говорили, у нас уже и этот последний гвоздь заколочен. Бегите и скажите, что сейчас несем.

Свистовые побежали, но не с уверкою: думали, что мастера их обманут; а потому бежат, бежат да оглянутся; но мастера за ними шли и так очень скоро поспешали, что даже не вполне как следует для явления важному лицу оделись, а на ходу крючки в кафтанах застегивают. У двух у них в руках ничего не содержалось, а у третьего, у левши, в зеленом чехле царская шкатулка с аглицкой стальной блохой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Свистовые подбежали к Платову и говорят:

— Вот они сами здесь!

Платов сейчас к мастерам:

— Готово ли?

— Все,— отвечают,— готово.

— Подавай сюда.— Подали.

А экипаж уже запряжен, и ямщик и форейтор на месте. Казаки сейчас же рядом с ямщиком уселись и нагайки над ним подняли и так замахнувши и держат.

Платов сорвал зеленый чехол, открыл шкатулку, вынул из ваты золотую табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех,— видит: аглицкая блоха лежит там какая была, а кроме ее ничего больше нет.

Платов говорит:

— Это что же такое? А где же ваша работа, которою вы хотели государя утешить?

Оружейники отвечали:

— Тут и наша работа.— Платов спрашивает:

— В чем же она себя заключает? — А оружейники отвечают:

— Зачем это объяснять? Все здесь в вашем виду,— и предусматривайте.

Платов плечами вздвигнул и закричал:

— Где ключ от блохи?

— А тут же,— отвечают.— Где блоха, тут и ключ, в одном орехе.

Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил,— никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от ее брюшного завода и вдруг рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.

Кричал:

— Что вы, подлецы, ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю вещь испортили! Я вам голову сниму!

А туляки ему в ответ:

— Напрасно так нас обижаете,— мы от вас, как от государева посла, все обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали, будто мы даже государево имя обмануть сходственны,— мы вам секрета нашей работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти — он увидит, каковы мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.

А Платов крикнул:

— Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из вас со мною в Петербург поедет, и я его там допытаюся, какие есть ваши хитрости.

И с этим протянул руку, схватил своими куцапыми пальцами за шивороток косого левшу, так что у того, все крючочки от казакина отлетели, и кинул его к себе в коляску в ноги.

— Сиди,— говорит,— здесь до самого Петербурга вроде пубеля,— ты мне за всех ответишь. А вы,— говорит свистовым,— теперь гайда! Не зевайте, чтобы послезавтра я в Петербурге у государя был.

Мастера ему только осмелились сказать за товарища, что как же, мол, вы его от нас так без тугамента увозите? Ему нельзя будет назад следовать! А Платов им вместо ответа показал кулак — такой страшный, бугровый и весь изрубленный, кое-как сросся — и, погрозивши, говорит: «Вот вам тугамент!» А казакам говорит:

— Гайда, ребята!

Казаки, ямщики и кони — все враз заработало и умчали левшу без тугамента, а через день, как приказал Платов, так его и подкатили к государеву дворцу и даже, расскакавшись как следует, мимо колонн проехали.

Платов встал, подцепил на себя ордена и пошел к государю, а косого левшу велел свистовым казакам при подъезде, караулить.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что Николай Павлович был ужасно какой замечательный и памятный — ничего не забывал. Платов знал, что он непременно его о блохе спросит. И вот он хоть никакого в свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел во дворец со шкатулочкою да потихонечку ее в зале за печкой и поставил. Спрятавши шкатулку, Платов предстал к государю в кабинет и начал поскорее докладывать, какие у казаков на тихом Дону междоусобные разговоры. Думал он так: чтобы этим государя занять, и тогда, если государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо подать и ответствовать, а если не заговорит, то промолчать;

шкатулку кабинетному камердинеру велеть спрятать, а тульского левшу в крепостной казамат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.

Но государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть Платов насчет междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:

— А что же, как мои тульские мастера против аглицкой нимфозории себя оправдали?

Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.

— Нимфозория,— говорит,— ваше величество, все в том же пространстве, и я ее назад привез, а тульские мастера ничего удивительнее сделать не могли.

Государь ответил:

— Ты — старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не может.

Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, и как досказал до того, что туляки просили его блоху государю показать, Николай Павлович его по плечу хлопнул и говорит:

— Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут что-нибудь сверх понятия сделано.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, открыли золотую табакерку и бриллиантовый орех,— а в нем блоха лежит, какая прежде была и как лежала.

Государь посмотрел и сказал:

— Что за лихо! — Но веры своей в русских мастеров не убавил, а велел позвать свою любимую дочь Александру Николаевну и приказал ей:

— У тебя на руках персты тонкие — возьми маленький ключик и заведи поскорее в этой нимфозории брюшную машинку.

Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, но ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозория все-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции, как прежде, не выкидывает.

Платов весь позеленел и закричал:

— Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего мне там сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.

С этими словами выбежал на подъезд, словил левшу за волосы и начал туда-сюда трепать так, что клочья полетели.

А тот, когда его Платов перестал бить, поправился и говорит:

— У меня и так все волосья при учебе выдраны, а не знаю теперь, за какую надобность надо мною такое повторение?

— Это за то,— говорит Платов,— что я на вас надеялся и заручался, а вы редкостную вещь испортили.

Левша отвечает:

— Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.

Платов назад побежал про мелкоскоп сказывать, а левше только погрозился:

— Я тебе,— говорит,— такой-сякой-этакой, еще задам.

И велел свистовым, чтобы левше еще крепче локти назад закрутить, а сам поднимается по ступеням, запыхался и читает молитву: «Благого царя благая мати, пречистая и чистая», и дальше, как надобно. А царедворцы, которые на ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов и сейчас его из дворца вон погонят,— потому они его терпеть не могли за храбрость.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Как довел Платов левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:

— Я знаю, что мои русские люди меня не обманут.— И приказал подать мелкоскоп на подушке.

В ту же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и положил ее под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом пузичком,— словом сказать, на все стороны ее повернули, а видеть нечего.

Но государь и тут своей веры не потерял, а только сказал:

— Привести сейчас ко мне сюда этого оружейника, который внизу находится.

Платов докладывает:

— Его бы приодеть надо — он в чем был взят, и теперь очень в злом виде.

А государь отвечает:

— Ничего — ввести как он есть.

Платов говорит:

— Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай.

А левша отвечает:

— Что ж, такой и пойду, и отвечу.

Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот разорван; но ничего, не конфузится.

«Что же такое? — думает.— Если государю угодно меня видеть, я должен идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не причинен и скажу, отчего так дело было».

Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:

— Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?

А левша отвечает:

— Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?

Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! а он не понимает, как надо попридворному, с лестью или с хитростью, а говорит просто.

Государь говорит:

— Оставьте над ним мудрить,— пусть его отвечает, как он умеет.

И сейчас ему пояснил:

— Мы,— говорит,— вот как клали.— И положил блоху под мелкоскоп.— Смотри,— говорит,— сам — ничего не видно.

Левша отвечает:

— Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша работа против такого размера гораздо секретнее.

Государь вопросил:

— А как же надо?

— Надо,— говорит,— всего одну ее ножку в подробности под весь мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку, которой она ступает.

— Помилуй, скажи,— говорит государь,— это уже очень сильно мелко!

— А что же делать,— отвечает левша,— если только так нашу работу и заметить можно: тогда все и удивление окажется.

Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в верхнее стекло, так весь и просиял — взял левшу, какой он был неубранный и в пыли, неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и сказал:

— Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Стали все подходить и смотреть: блоха действительно была на все ноги подкована на настоящие подковы, а левша доложил, что и это еще не все удивительное.

— Если бы,— говорит,— был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов увеличивает, так вы изволили бы,— говорит,— увидать, что на каждой подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.

— И твое имя тут есть? — спросил государь.

— Никак нет,— отвечает левша,— моего одного и нет.

— Почему же?

— А потому,— говорит,— что я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты,— там уже никакой мелкоскоп взять не может.

Государь спросил:

— Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?

А левша ответил:

— Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши.

Тут и другие придворные, видя, что левши дело выгорело, начали его целовать, а

Платов ему сто рублей дал и говорит:

— Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.

Левша отвечает:

— Бог простит,— это нам не впервые такой снег на голову.

А больше и говорить не стал, да и некогда ему было ни с кем разговаривать, потому что государь приказал сейчас же эту подкованную нимфозорию уложить и отослать назад в Англию — вроде подарка, чтобы там поняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху особый курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и левша находился, и чтобы он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.

Платов его перекрестил.

— Пусть,— говорит — над тобою будет благословение, а на дорогу я тебе моей собственной кислярки пришлю. Не пей мало, не пей много, а пей средственно.

Так и сделал — прислал.

А граф Кисельвроде велел, чтобы обмыли левшу в Туляковских всенародных банях, остригли в парикмахерской и одели в парадный кафтан с придворного певчего, для того, дабы похоже было, будто и на нем какой-нибудь жалованный чин есть.

Как его таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с платовскою кисляркою, затянули ременным поясом как можно туже, чтобы кишки не тряслись, и повезли в Лондон. Отсюда с левшой и пошли заграничные виды.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ехали курьер с левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но как левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: «Ай люли — се тре жули».

Курьер как привез его в Лондон, так появился кому надо и отдал шкатулку, а левшу в гостинице в номер посадил, но ему тут скоро скучно стало, да и есть захотелось. Он постучал в дверь и показал услужающему себе на рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату.

Сел тут левша за стол и сидит, а как чего-нибудь по-аглицки спросить — не умеет. Но потом догадался: опять просто по столу перстом постучит да в рот себе покажет,— англичане догадываются и подают, только не всегда того, что надобно, но он что ему не подходящее не принимает. Подали ему ихнего приготовления горячий студинг в огне,— он говорит: «Это я не знаю, чтобы такое можно есть», и вкушать не стал; они ему переменили и другого кушанья поставили. Также и водки их пить не стал, потому что она зеленая — вроде как будто купоросом заправлена, а выбрал, что всего натуральнее, и ждет курьера в прохладе за баклажечкой.

А те лица, которым курьер нимфозорию сдал, сию же минуту ее рассмотрели в самый сильный мелкоскоп и сейчас в публицейские ведомости описание, чтобы завтра же на всеобщее известие клеветой вышел.

— А самого этого мастера,— говорят,— мы сейчас хотим видеть.

Курьер их препроводил в номер, а оттуда в пищеприемную залу, где наш левша порядочно уже подрумянился, и говорит: «Вот он!»

Англичане левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного себе — за руки.

«Камрад,— говорят,— камрад — хороший мастер,— разговаривать с тобой со временем, после будем, а теперь выпьем за твое благополучие».

Спросили много вина, и левше первую чарку, а он с вежливостью первый пить не стал: думает,— может быть, отравить с досады хотите.

— Нет,— говорит,— это не порядок: и в Польше нет хозяина больше,— сами вперед кушайте.

Англичане всех вин перед ним опробовали и тогда ему стали наливать. Он встал, левой рукой перекрестился и за всех их здоровье выпил.

Они заметили, что он левой рукою крестится, и спрашивают у курьера:

— Что он — лютеранец или протестантист?

Курьер отвечает:

— Нет, он не лютеранец и не протестантист, а русской веры.

— А зачем же он левой рукой крестится?

Курьер сказал:

— Он — левша и все левой рукой делает.

Англичане еще более стали удивляться и начали накачивать вином и левшу и курьера и так целые три дня обходилися, а потом говорят: «Теперь довольно». По симфону воды с ерфиксом приняли и, совсем освежевши, начали расспрашивать левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?

Левша отвечает:

— Наша наука простая: по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.

Англичане переглянулись и говорят:

— Это удивительно.

А левша им отвечает:

— У нас это так повсеместно.

— А что же это,— спрашивают,— за книга в России «Полусонник»?

— Это,— говорит,— книга, к тому относящая, что если в Псалтире что-нибудь насчет гаданья царь Давид неясно открыл, то в Полусоннике угадывают дополнение.

Они говорят:

— Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения знали, то бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник.

Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть, а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что такая малая машинка, как в нимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана и ее подковой несть не может. Через это теперь нимфозория и не прыгает и дансе не танцует.

Левша согласился.

— Об этом,— говорит,— спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные.

А англичане сказывают ему:

— Оставайтесь у нас, мы вам большую образованность передадим, и из вас удивительный мастер выйдет.

Но на это левша не согласился.

— У меня,— говорит,— дома родители есть.

Англичане назвались, чтобы его родителям деньги посылать, но левша не взял.

— Мы,— говорит,— к своей родине привержены, и тятенька мой уже старичок, а родительница — старушка и привыкши в свой приход в церковь ходить, да и мне тут в одиночестве очень скучно будет, потому что я еще в холостом знании.

— Вы,— говорят,— обвыкнете, наш закон примете, и мы вас женим.

— Этого, — ответил левша,— никогда быть не может.

— Почему так?

— Потому,— отвечает,— что наша русская вера самая правильная, и как верили наши правотцы, так же точно должны верить и потомцы.

— Вы,— говорят англичане,— нашей веры не знаете: мы того же закона христианского и то же самое евангелие содержим.

— Евангелие,— отвечает левша,— действительно у всех одно, а только наши книги против ваших толще, и вера у нас полнее.

— Почему вы так это можете судить?

— У нас тому,— отвечает,— есть все очевидные доказательства.

— Какие?

— А такие,— говорит,— что у нас есть и боготворные иконы и гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного воскресенья, никаких экстренных праздников нет, а по второй причине — мне с англичанкою, хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет.

— Отчего же так? — спрашивают.— Вы не пренебрегайте: наши тоже очень чисто одеваются и хозяйственные.

А левша говорит:

— Я их не знаю.

Англичане отвечают:

— Это не важно суть — узнать можете: мы вам грандеву сделаем.

Левша застыдился.

— Зачем,— говорит,— напрасно девушек морочить.— И отнекался.— Грандеву,— говорит,— это дело господское, а нам нейдет, и если об этом дома, в Туле, узнают, надо мною большую насмешку сделают.

Англичане полюбопытствовали:

— А если,— говорят,— без грандеву, то как же у вас в таких случаях поступают, чтобы приятный выбор сделать?

Левша им объяснил наше положение.

— У нас,— говорит,— когда человек хочет насчет девушки обстоятельное намерение обнаружить, посылает разговорную женщину, и как она предлог сделает, тогда вместе в дом идут вежливо и девушку смотрят не таясь, а при всей родственности.

Они поняли, но отвечали, что у них разговорных женщин нет и такого обыкновения не водится, а левша говорит:

— Это тем и приятнее, потому что таким делом если заняться, то надо с обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нацыи не чувствую, то зачем девушек морочить?

Он англичанам и в этих своих суждениях понравился, так что они его опять пошли по плечам и по коленям с приятством ладошками охлопывать, а сами спрашивают:

— Мы бы,— говорят,— только через одно любопытство знать желали: какие вы порочные приметы в наших девицах приметили и за что их обегаете?

Тут левша им уже откровенно ответил:

— Я их не порочу, а только мне то не нравится, что одежда на них как-то машется, и не разобрать, что такое надето и для какой надобности; тут одно что-нибудь, а ниже еще другое пришпилено, а на руках какие-то ногавочки. Совсем точно обезьяна-сапажу — плисовая тальма.

Англичане засмеялись и говорят:

— Какое же вам в этом препятствие?

— Препятствия,— отвечает левша,— нет, а только опасаюсь, что стыдно будет смотреть и дожидаться, как она изо всего из этого разбираться станет.

— Неужели же,— говорят,— ваш фасон лучше?

— Наш фасон,— отвечает,— в Туле простой: всякая в своих кружевцах, и наши кружева даже и большие дамы носят.

Они его тоже и своим дамам казали, и там ему чай наливали и спрашивали:

— Для чего вы морщитесь?

Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены.

Тогда ему по-русски вприкуску подали.

Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:

— На наш вкус этак вкуснее.

Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по разным заводам водить будут и все свое искусство покажут.

— А потом,— говорят,— мы его на своем корабле привезем и живого в Петербург доставим.

На это он согласился.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Взяли англичане левшу на свои руки, а русского курьера назад в Россию отправили. Курьер хотя и чин имел и на разные языки был учен, но они им не интересовались, а левшою интересовались,— и пошли они левшу водить и все ему показывать. Он смотрел все их производство: и металлические фабрики и мыльно-пильные заводы, и все хозяйственные порядки их ему очень нравились, особенно насчет рабочего содержания. Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия. Перед каждым на виду висит долбица умножения, а под рукою стирабельная дощечка: все, что который мастер делает,— на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях написано, то и на деле выходит. А придет праздник, соберутся по парочке, возьмут в руки по палочке и идут гулять чинно-благородно, как следует.

Левша на все их житье и на все их работы насмотрелся, но больше всего внимание обращал на такой предмет, что англичане очень удивлялись. Не столь его занимало, как новые ружья делают, сколь то, как старые в каком виде состоят. Все обойдет и хвалит, и говорит:

— Это и мы так можем.

А как до старого ружья дойдет,— засунет палец в дуло, поводит по стенкам и вздохнет:

— Это,— говорит,— против нашего не в пример превосходнейше.

Англичане никак не могли отгадать, что такое левша замечает, а он спрашивает:

— Не могу ли,— говорит,— я знать, что наши генералы это когда-нибудь глядели или нет?

Ему говорят:

— Которые тут были, те, должно быть, глядели.

— А как,— говорит,— они были: в перчатке или без перчатки?

— Ваши генералы,— говорят,— парадные, они всегда в перчатках ходят; значит, и здесь так были.

Левша ничего не сказал. Но вдруг начал беспокойно скучать. Затосковал и затосковал и говорит англичанам:

— Покорно благодарствуйте на всем угощении, и я всем у вас очень доволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домой хочу.

Никак его более удержать не могли. По суше его пустить нельзя, потому что он на все языки не умел, а по воде плыть нехорошо было, потому что время было осеннее, бурное, но он пристал: отпустите.

— Мы на буреметр,— говорят,— смотрели: буря будет, потонуть можешь; это ведь не то, что у вас Финский залив, а тут настоящее Твердиземное море.

— Это все равно,— отвечает,— где умереть,— все единственно, воля божия, а я желаю скорее в родное место, потому что иначе я могу род помешательства достать.

Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло одели и отвезли левшу на корабль, который в Россию шел. Тут поместили левшу в лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии сидеть не любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и спросит: «Где наша Россия?»

Англичанин, которого он спрашивает, рукою ему в ту сторону покажет или головою махнет, а он туда лицом оборотится и нетерпеливо в родную сторону смотрит.

Как вышли из буфты в Твердиземное море, так стремление его к России такое сделалось, что никак его нельзя было успокоить. Водопление стало ужасное, а левша все вниз в каюты нейдет — под презентом сидит, нахлобучку надвинул и к отечеству смотрит.

Много раз англичане приходили его в теплое место вниз звать, но он, чтобы ему не докучали, даже отлыгаться начал.

— Нет,— отвечает,— мне тут наружи лучше; а то со мною под крышей от колтыхания морская свинка сделается.

Так все время и не сходил до особого случая и через это очень понравился одному подшкиперу, который, на горе нашего левши, умел по-русски говорить. Этот подшкипер не мог надивиться, что русский сухопутный человек и так все непогоды выдерживает.

— Молодец,— говорит,— рус! Выпьем!

Левша выпил.

А подшкипер говорит:

— Еще!

Левша и еще выпил, и напились.

Подшкипер его и спрашивает:

— Ты какой от нашего государства в Россию секрет везешь?

Левша отвечает:

— Это мое дело.

— А если так,— отвечал подшкипер,— так давай держать с тобой аглицкое парей.

Левша спрашивает:

— Какое?

— Такое, чтобы ничего в одиночку не пить, а всего пить заровно: что один, то непременно и другой, и кто кого перепьет, того и горка.

Левша думает: небо тучится, брюхо пучится,— скука большая, а путина длинная, и родного места за волною не видно — пари держать все-таки веселее будет.

— Хорошо,— говорит,— идет!

— Только чтоб честно.

— Да уж это,— говорит,— не беспокойтесь.

Согласились и по рукам ударили.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Началось у них пари еще в Твердиземном море, и пили они до рижского Динаминде, но шли все наравне и друг другу не уступали и до того аккуратно равнялись, что когда один, глянув в море, увидал, как из воды черт лезет, так сейчас то же самое и другому объявилось. Только подшкипер видит черта рыжего, а левша говорит, будто он темен, как мурин.

Левша говорит:

— Перекрестись и отворотись — это черт из пучины.

А англичанин спорит, что «это морской водоглаз».

— Хочешь,— говорит,— я тебя в море швырну? Ты не бойся — он мне тебя сейчас назад подаст.

А левша отвечает:

— Если так, то швыряй.

Подшкипер его взял на закорки и понес к борту.

Матросы это увидали, остановили их и доложили капитану, а тот велел их обоих вниз запереть и дать им рому и вина и холодной пищи, чтобы могли и пить и есть и свое пари выдержать,— а горячего студингу с огнем им не подавать, потому что у них в нутре может спирт загореться.

Так их и привезли взаперти до Петербурга, и пари из них ни один друг у друга не выиграл; а тут расклали их на разные повозки и повезли англичанина в посланнический дом на Аглицкую набережную, а левшу — в квартал.

Отсюда судьба их начала сильно разниться.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Англичанина как привезли в посольский дом, сейчас сразу позвали к нему лекаря и аптекаря. Лекарь велел его при себе в теплую ванну всадить, а аптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю и сам в рот ему всунул, а потом оба вместе взялись и положили на перину и сверху шубой покрыли и оставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всему посольству приказ дан, чтобы никто чихать не смел. Дождались лекарь с аптекарем, пока подшкипер заснул, и тогда другую гуттаперчевую пилюлю ему приготовили, возле его изголовья на столик положили и ушли.

А левшу свалили в квартале на пол и спрашивают:

— Кто такой и откудова, и есть ли паспорт или какой другой тугамент?

А он от болезни, от питья и от долгого колтыханья так ослабел, что ни слова не отвечает, а только стонет.

Тогда его сейчас обыскали, пестрое платье с него сняли и часы с трепетиром, и деньги обрали, а самого пристав велел на встречном извозчике бесплатно в больницу отправить.

Повел городовой левшу на санки сажать, да долго ни одного встречника поймать не мог, потому извозчики от полицейских бегают. А левша все это время на холодном парате лежал; потом поймал городовой извозчика, только без теплой лисы, потому что они лису в санях в таком разе под себя прячут, чтобы у полицейских скорей ноги стыли. Везли левшу так непокрытого, да как с одного извозчика на другого станут пересаживать, все роняют, а поднимать станут — ухи рвут, чтобы в память пришел. Привезли в одну больницу — не принимают без тугамента, привезли в другую — и там не принимают, и так в третью, и в четвертую — до самого утра его по всем отдаленным кривопуткам таскали и все пересаживали, так что он весь избился.

Тогда один подлекарь сказал городовому везти его в простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого сословия всех умирать принимают.

Тут велели расписку дать, а левшу до разборки на полу в коридор посадить.

А аглицкий подшкипер в это самое время на другой день встал, другую гуттаперчевую пилюлю в нутро проглотил, на легкий завтрак курицу с рысью съел, ерфиксом запил и говорит:

— Где мой русский камрад? Я его искать пойду.

Оделся и побежал.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Удивительным манером подшкипер как-то очень скоро левшу нашел, только его еще на кровать не уложили, а он в коридоре на полу лежал и жаловался англичанину.

— Мне бы,— говорит,— два слова государю непременно надо сказать.

Англичанин побежал к графу Клейнмихелю и зашумел:

— Разве так можно! У него,— говорит,— хоть и шуба овечкина, так душа человечкина.

Англичанина сейчас оттуда за это рассуждение вон, чтобы не смел поминать душу человечкину. А потом ему кто-то сказал: «Сходил бы ты лучше к казаку Платову — он простые чувства имеет».

Англичанин достиг Платова, который теперь опять на укушетке лежал. Платов его выслушал и про левшу вспомнил.

— Как же, братец,— говорит,— очень коротко с ним знаком, даже за волоса его драл, только не знаю, как ему в таком несчастном разе помочь; потому что я уже совсем отслужился и полную пуплекцию получил — теперь меня больше не уважают,— а ты беги скорее к коменданту Скобелеву, он в силах и тоже в этой части опытный, он что-нибудь сделает.

Полшкипер пошел и к Скобелеву и все рассказал: какая у левши болезнь и отчего сделалась.

Скобелев говорит:

— Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить не могут, а тут надо какогонибудь доктора из духовного звания, потому что те в этих примерах выросли и помогать могут; я сейчас пошлю туда русского доктора Мартын-Сольского.

Но только когда Мартын-Сольский приехал, левша уже кончался, потому что у него затылок о парат раскололся, и он одно только мог внятно выговорить:

— Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся.

И с этою верностью левша перекрестился и помер.

Мартын-Сольский сейчас же поехал, об этом графу Чернышеву доложил, чтобы до государя довести, а граф Чернышев на него закричал:

— Знай,— говорит,— свое рвотное да слабительное, а не в свое дело не мешайся:

в России на это генералы есть.

Государю так и не сказали, и чистка все продолжалась до самой Крымской кампании. В тогдашнее время как стали ружья заряжать, а пули в них и болтаются, потому что стволы кирпичом расчищены.

Тут Мартын-Сольский Чернышеву о левше и напомнил, а граф Чернышев и говорит:

— Пошел к черту, плезирная трубка, не в свое дело не мешайся, а не то я отопрусь, что никогда от тебя об этом не слыхал,— тебе же и достанется.

Мартын-Сольский подумал: «И вправду отопрется»,— так и молчал.

А доведи они левшины слова в свое время до государя,— в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Теперь все это уже «дела минувших дней» и «преданья старины», хотя и не глубокой, но предания эти нет нужды торопиться забывать, несмотря на баснословный склад легенды и эпический характер ее главного героя. Собственное имя левши, подобно именам многих величайших гениев, навсегда утрачено для потомства; но как олицетворенный народною фантазиею миф он интересен, а его похождения могут служить воспоминанием эпохи, общий дух которой схвачен метко и верно.

Таких мастеров, как баснословный левша, теперь, разумеется, уже нет в Туле:

машины сравняли неравенство талантов и дарований, и гений не рвется в борьбе против прилежания и аккуратности. Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали, которая иногда превосходила меру, вдохновляя народную фантазию к сочинению подобных нынешней баснословных легенд.

Работники, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им практическими приспособлениями механической науки, но о прежней старине они вспоминают с гордостью и любовью. Это их эпос, и притом с очень «человечкиной душою».

АКТУАЛЬНОЕ ИНТЕРВЬЮ

Тимур Зульфикаров (г. Москва)

«СТЕПЕНЬ МЕРТВЕННОСТИ

НАШЕГО ОБЩЕСТВА СЕГОДНЯ

ОЧЕНЬ ВЕЛИКА»

(Автобиографическую справку см. ниже в разделе прозы) — Тимур Касымович, в прошлом нашем с Вами интервью, Вы сравнили произведения некоторых отечественных авторов с грязной лужей, из которой советовали не пить, даже если мучит жажда. Прошло пять лет, скажите, изменилась ли за это время наша отечественная литература?

— К сожалению, не изменилась. Более того, она ухудшилась. Сегодня обманывают читателя, подсовывая ему не настоящую литературу, а муляж. Все те книги, которыми сегодня завалены прилавки магазинов — это муляжи. Человек, смотря телевизор, слышит из телепередачи хвалебные разговоры, о каком-то писателе, о его якобы хорошей книге и спешит в магазин. Отдает последние деньги, приходит домой, начинает читать, а это не литература, а муляж. Его обманули. Мы сегодня живем в мире обмана. Все, начиная от власти и кончая дворником, друг друга обманывают. Делают вид, что находятся на своих местах, что умеют что-то делать, но на самом деле — это обман, блеф. Мы сегодня утонули в океане блефа. Так создана сегодня система, где все не на своих местах, и все друг друга обманывают. Хорошая литература сегодня до читателя не доходит, она изгнана. Когда государство скрывает от своего собственного народа настоящее искусство, изгоняет его, когда младенца не допускают к сосцам матери, а кормят какими-то химическими заменителями, это всегда очень страшно и опасно — младенец либо погибнет, либо вырастет страшным и опасным мутантом.

— Сегодня на телевидение и радио чаще приглашаются писатели либеральной направленности, произведения которых, скажем так, не отвечают моральнонравственным ценностям и, к сожалению, практически невозможно услышать голос серьезных, думающих писателей. Как Вы считаете, не оказался ли в данном случае либеральный литературный истеблишмент гораздо агрессивнее в отстаивании своей монополии на печатное слово, или здесь кроется что-то другое?

— В Вашем вопросе уже есть и ответ. Телевидение сейчас, к сожалению, главный источник информации. Господь попустил телевидение для того, чтобы к нему, как к костру в холодную погоду, тянулись люди. Только раньше у костра сидели пророки, мыслители и апостолы, а теперь мыслители изгнаны от костра, и у него собрались сомнительные люди и безумцы, которым практически нечего сказать людям.

Сегодняшнему телевидению даже придумали такое название, как «Говорящая голова». Но говорящая голова — это самое лучшее, что создал Господь, но только в том случае, если этой голове есть что сказать. Эти нынешние псевдописатели, о которых Вы говорите, как о писателях либеральной направленности, существуют только благодаря СМИ и в первую очередь телевидению. Когда человеку становится нечем дышать, ему дают кислородную подушку. Сегодняшние СМИ и телевидение служит той кислородной подушкой для графоманов, для людей бездарных, которым Господь не дал писательского дара. А тех писателей, которым есть что сказать людям, к сегодняшнему костру не пускают. Мыслители безумцам не нужны.

— Председатель Союза писателей России Валерий Ганичев на одном из заседаний по подведению итогов за прошедший литературный год отмечал творческую и материальную бедность отечественной литературы. Затем писателям был задан вопрос: что нужно сделать для возвращения писателю былого авторитета? Как бы Вы ответили на этот вопрос?

— Чтобы писателю вернуть былой авторитет, нужно дать ему возможность говорить. Ему нужны средства информации, в которых он мог бы выступать, рассказать о своем творчестве, печатать свои произведения, где читатели могли получить полную информацию о его книгах. Сегодня настоящих писателей не пропагандируют, и новое поколение читателей просто не знает, где настоящая литература, а где подделка.

Ницше говорил о том, что двадцатый век будет веком лицедеев, веком блефа, где все будут не на своих местах.

— В 2009 году в издательстве «Художественная литература» было издано Ваше семитомное собрание сочинений, в которое вошли наиболее значительные произведения, созданные Вами в различных жанрах: проза, поэзия, публицистика, драматургия, киносценарии. Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее и где Ваши собрания сочинений можно приобрести?

— К моему великому удивлению увидело свет мое семитомное собрание сочинений, куда вошло все, что я написал за свою жизнь. Я полагаю, что это роскошное семитомное собрание сочинений (а книги очень красочно оформлены), вышло в первую очередь для всей русской словесности, причем этот проект гуманитарный, эти книги бесплатны и идут в библиотеки, причем не только московские, но и библиотеки других регионов. В продажу поступила только одна тысяча экземпляров, а общий тираж собрания сочинений составляет пять тысяч экземпляров. Кроме небольшого сообщения в «Литературной газете» в других СМИ об этом замечательном благотворительном проекте ничего не упоминалось. Ни одной статьи, ни одного комментария не было, а ведь издатели сделали большое благородное дело. Я очень благодарен этим людям. Желающим ознакомиться с моими сочинениями, можно обратиться в городские библиотеки.

— Тимур Касымович, Вы автор свыше двадцати книг, но одно из Ваших произведений мне хочется отметить особенно. Это «Книга Детства Иисуса Христа». Это очень серьезная работа. Боюсь ошибиться, но как мне показалось, — это произведение не что иное, как недостающее звено Библии, в которой фактически не описано детство Спасителя Рода Человеческого. Скажите, пожалуйста, что предшествовало написанию данной книги, откуда брали информацию, и не было ли страшно браться за такую тему?

— Книга «Детство Иисуса Христа» — это, конечно, главный труд моей жизни, и я даже не знаю, как его называть: произведением или сочинением. Я думаю, что это принадлежит к откровению человеческой души. Две тысячи лет человечество всматривается в жизнь Спасителя, а вот его детство, оно словно в тумане, его никто не знает, никто не видел этого мальчика, есть только какие-то далекие, тысячелетней давности проблески. Спаситель тоже был ребенком, бегал по двору, ступал по древней библейской пыли, общался с родителями, друзьями. На создание этой книги меня благословил Афонский монах Алексий. Естественно, я был напуган этим предложением, этой непосильной ношей для человека. Я не претендую на детство Спасителя, это просто несколько эпизодов из жизни маленького мальчика. Я счастлив, что в какой-то момент своей жизни увидел эти события, где Богочеловек был еще ребенком.

Но ребенок — он всегда ближе к Богу, потому что и Бог всегда ближе к детям. Они окружены Его любовью, находятся в Божественном облаке любви. Кстати, недавно я написал маленькое сочинение, о жизни пророка Муххамада. Маленькие откровения о восьмилетнем мальчике, который в пустыне ждет караван. Как соединить Божественное и детское? Ребенок — он еще ребенок, но одновременно он уже и Бог.

— Как к этой книге отнесся Христианский мир и Церковь?

— На книгу откликнулись только несколько священников и три монахини. Я не хотел бы называть их имена, потому, что они все мне говорили о том, что не следует рассказывать об этом творении, потому, что это не принадлежит человеку. Просто я был таким неким передатчиком поступившей мне информации. Больше на эту книгу никто не откликнулся. Меня поразила мертвенность нашего общества. Если кто-то написал книгу о детстве Иисуса Христа, то такая книга, как мне кажется, не может не вызвать интерес общественности. Неважно какой, критический или хвалебный, но интерес. Но если людей не интересует даже это, то, что же тогда их интересует?! Детективы? Сериалы? К сожалению, сегодня наша тысячелетняя Россия находится в самой нижней точке своего духовного состояния. И произошедшее летом страшное национальное бедствие в виде пожара лесов, в виде того адского дыма, когда уже деревья восстали против бесовщины, тому подтверждение. Природа начинает кричать тогда, когда безмолвствуют люди, а молчанием, как известно, предается Бог.

Степень мертвенности нашего общества сегодня очень велика.

— Вы автор сценариев ко многим художественным и документальным фильмам, таким как, «Белый рояль», «Человек уходит от погони», «Черная курица или подземные жители», «Миражи любви», «Возвращение Ходжи Насреддина», «Официант с золотым подносом» и другим. Скажите, поступают ли Вам в настоящее время предложения от кинорежиссеров о сотрудничестве?

— Кино сегодня упало ниже... Я не люблю слово плинтус, но оно упало даже еще ниже. Кино настолько деградировало, что даже подумать страшно. Сегодняшним режиссерам не нужны сценарии, написанные по произведениям таких писателей, как Распутин, Личутин, Белов, Искандер. Эти писатели с мировым именем нынешнему кино оказались не нужны. Писать сценарии для сериалов о стрельбе, деньгах, голых девицах? Нет уж извините, лучше жить впроголодь, с единственным сухарем в зубах, чем писать такую галиматью, по которой сегодня снимают картинки, называемые кино.

Сейчас, если я слышу о каком-то писателе, что распродаются его книги, что его пригласили к сотрудничеству кинорежиссеры, то я знаю, в его книгах заключена какая-то гниль, какой-то червь. Сегодняшние гниль и червь у нас называют кино. Конфуций говорил: «Самое великое творение человека — это государство, а те, кто его разрушают,— это хулиганы». Сегодняшнее кино пропагандирует насилие, развращает души, особенно молодых людей. Оно нам говорит, что милиционеры негодяи, а бандиты хорошие, что государство не нужно. Сегодняшнее кино направлено на уничтожение государства, а современные кинематографисты в большинстве своем — это хулиганье.

— А театр? Вот, например, Душанбинский творческий коллектив Русского драматического театра имени В. Маяковского представил премьерный спектакль «Первая любовь Ходжи Насреддина» в постановке Баходура Миралибекова по Вашей пьесе. Затем спектакль с таким же названием был поставлен в Ташкенте в Молодежном театре.

— Некоторые театры еще сохранили что-то человеческое. Мои пьесы идут в различных театрах уже двадцать лет. Я сам видел, как спектакли, поставленные по моим пьесам, зрители смотрят со слезами на глазах, а слезы целительны, они очищают душу. Настоящее искусство — оно всегда целительно, а настоящие писатели — это целители человеческих душ.

— Тимур Касымович, Вы пишете романсы, одновременно являетесь автором текстов и музыки. Ваши песни исполняет замечательная певица Ирина ДмитриеваВанн. Вместе Вы создали театр песни «Хризантема в метели». Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее и где можно приобрести записи Ваших выступлений?

— Мы с Ириной Дмитриевой-Ванн создали дуэт и назвали его по нашему романсу «Хризантемы в метели». Наш дуэт завоевал первое место на конкурсе романсов. К сожалению, наши выступления ограничены, потому что не дают площадок, не приглашают на телевидение или радио. Писать в стол я привык, но петь в стол тяжело. Сегодня песен — океан, но если в них вслушаться, то становится ясно — это океан мусора.

За последние двадцать лет я не знаю ни одной новой хорошей песни похожих на те, которые пели такие певцы, как Утесов, Шульженко, Вертинский.

— Вы поэт, прозаик и сценарист, создатель необычного литературного стиля, пишете книги глубокого поэтического и философского содержания. Ваши произведения переведены на 12 языков мира, западные литературные критики называют Вас «Данте русской литературы». Скажите, пожалуйста, что Вам помогает остаться порядочным и простым в общении человеком, проходя тяжкое испытание славой?

— Если человек думает о вечности, нацелен на вечность, то он может спокойно относиться к тому, что «госпожа Слава» не приходит к нему сейчас. «Госпожа Слава» сейчас тоже стала «женщиной по вызову», ее вызывают за деньги. Она тоже испортилась. Но дело не в «госпоже Славе». Мечтать о славе в моем возрасте просто смешно. Грех славолюбия — печален. Нужно думать о небесных путях, о загробном великом мире, который нас всех ждет. Вот, кстати, последние мои новеллы посвящены смерти, посвящены уходу человека из этой жизни, посвящены тому, что мучило великого Льва Толстого — надвигающийся переход в мир иной. Мир так устроен, что у каждого человека очень много учителей жизни, но когда приходит время человеку умирать, учителей смерти нет. То есть тех, кто мог бы утешить человека в его исходе, кто смог бы наложить холодный бинт на его горячую рану, к великому сожалению, нет. Я написал несколько новелл «Смерти нет», «Чайхана над бездной», «Смерть Ходжи Насреддина», отражающих жизнь и смерть человека.

— Тимур Касымович, что бы Вы пожелали всем читателям литературно-художественного и публицистического журнала «Приокские зори»?

— С детства помню такие названия, как приокские дали, приокские зори, и вот когда я впервые увидел эти уходящие дали, эти переливающиеся фантастические необъятные зори, эти русские безбрежные горизонты, был заворожен и потрясен до слез. И мой великий тысячелетний персонаж Ходжа Насреддин сказал, что сейчас два самых несчастных народа в мире. Это афганский народ и русский. Эти народы объятые войной, и по Афганистану бродит пророк на рыжей верблюдице, и кровь народа доходит да брюха верблюдице. А по России, когда был этот тотальный страшный дым, когда ад вышел на дороги русские, я видел, бродит на белой ослице Спаситель. И кровь русского народа доходит до брюха ослицы. Вот такие два видения мне видятся. Бог всегда там, где самый несчастный народ. Я желаю всем читателям журнала «Приокские зори», как и всему русскому народу, всем нам, всегда находиться под защитой Спасителя, преодолеть все сегодняшние трудности и невзгоды и жить благополучной жизнью достойной звания человека, созданного по образу и подобию Божьему, в счастливой, прекрасной и справедливой стране, которой, я уверен, станет Россия.

Беседовал Геннадий Маркин От редакции: Тимур Касымович впервые публикуется в нашем журнале, поэтому следующий раздел мы открываем его произведением.

СОВРЕМЕННАЯ ПРОЗА

Тимур Зульфикаров (г. Москва)

КНИГА ДЕТСТВА ИИСУСА ХРИСТА

Тимур Касымович окончил Литературный институт в 1961 году. Автор 20 книг прозы и поэзии, тираж которых превысил миллион экземпляров. Широкую известность приобрели его романы о Ходже Насреддине, Омаре Хайяме, Иване Грозном, Амире Тимуре и монументальное повествование о жизни и загробных хождениях современного поэта — «Земные и небесные странствия поэта». Это сочинение было отмечено премией «Коллетс» (Англия) «За лучший роман Европы-93». Лауреат литературной премии «Ясная Поляна» «За выдающееся художественное произведение русской литературы» в 2004 гоуд за книгу «Золотые притчи Ходжи Насреддина». Премии «Лучшая книга года» в 2005 году за роман «Коралловая Эфа». Премии Антона Дельвига (2008), премии «Хартли-Мерилл» (Голливуд) за лучший сценарий (1991).

Много и плодотворно работает в области драматургии театра и кино. Автор сценариев более 20 художественных и документальных фильмов, многие из которых отмечены наградами национальных и международных фестивалей.

В том числе:

«Человек уходит за птицами» (реж. А. Хамраев, 1974) — Международный кинофестиваль в г. Дели. Приз «Серебряный Павлин» за сценарий к фильму «Черная Курица, или Подземные жители» (реж. В. Гресь, 1980). Главный приз Московского Международного кинофестиваля «Миражи любви» (реж. Т. Океев, 1986) — приз «Золотая Сабля» — Международный кинофестиваль в г. Дамаске.

Регулярно печатается в газете «Завтра».

–  –  –

Афонский монах позвал меня и сказал:

— После Золотого и Серебряного века русской поэзии вдруг явился век Алмазный — твоя поэзия. Господь наш дал тебе алмазное перо. Хватит тебе заниматься литературой. Напиши о Детстве Иисуса Христа, нашего Спасителя. Алмаз режет камень. Пусть простые Слова твои будут, как высеченные, выбитые на камне.

Я сказал сокрушенно:

— Батюшка, непосильная ноша. Не для человека. Кому Господь дал алмазное перо рассказать, хоть смутно, об этих затерянных алмазных днях? О том Святом Агнце? О том Отроке вечноюном, вечновесеннем? Ты видишь — я только подумал о Нем, как слезы застилают глаза... Разве Святое молчанье Евангелистов не выше всех поэтических видений и фантазий?

Монах сказал:

— Две тысячи лет человечество всматривается в те Святые первоначальные Дни Детства Христа! Во Дни Святого Гнезда и Святого Птенца! И ты вглядись! Ведь эти Дни были. Господь даст тебе мимолетно свято увидеть те ускользающие, обветренные Дни, Дни, Дни, когда Спаситель был еще более Человеком, чем Богом... Из бездны, тьмы времен вдруг явятся те пресветлые Дни. И уж невозможно будет отойти, отлепиться, отстраниться от Них всем человекам на земле... Только очисти душу от суеты, как древнее зеркало от жемчужной пожирающей пыли...

Я сказал:

— Отец, пыль столетий пожирает не только глаза человеков, но и зеркала... А тут пыль тысячелетий... Как глядеть чрез нее?

Вот он — тысячелетний песчаный хамсин, хамсин — Великий Ветер Пустынь!..

Ветер непобедимого Забвенья... Как узреть Те Дни чрез него?.. Хамсин, хамсин, лишь ты вечен и неизменен... И две тысячи лет назад ты стоишь, течешь летучими песками над Назаретом...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

...Хамсин, хамсин, ты вечен и течешь над Назаретом...

— Ах, иму, иму, мама, мама, маа! Как сладко пахнет в хамсине сирийская снежная роза, роза! На крыше назаретского нашего домика, вылепленного из глины и дикого острого камня.

И стены домика похожи на наши рваные и оттого еще более родные одеяла.

Мама, матерь, как роза попала на крышу? Отец мой Иосиф посадил ее на крыше?

Иль ветер занес семя ее? Я вдыхаю ее аромат. Тяну телячьими ноздрями. Я встал на колени, склонился над розой над самом краю крыши и дышу ароматами.

Тогда Мать говорит:

— Сын, ты уже давно дышишь розой. Сходи с крыши.

Он говорит:

— Мама, я сойду, когда осыпятся все лепестки... Они такие недолговечные. Так быстра весна в Галилее... Ветрена... Хамсин пожирает ее...

Она говорит:

— Ты ничего не ешь... Похудел от этой розы... от хамсина слепого...

Он говорит:

— Мудрецы говорят, что в раю человеки ничего не едят, а только вдыхают ароматы вечноцветущих деревьев и кустов... Я в раю, мама? Я хочу, чтобы все люди были в раю, и добрые, и злые... Человеки вышли из рая и идут в рай. Жизнь — это мост между раем и раем. Все идут в рай, и все будут в раю... И добрые, и злые... Ада нет в небесах... Ад только на земле...

Он говорит:

— Вчера по Назарету проходил персидский караван с хной, басмой и горной бирюзой. Перс-зороастриец сказал: «Рай находится у подножья наших матерей...»

Караван ушел бесследно, остались только эти Слова? От всех караванов остаются только Слова? Иму, иму, мама, пока я не вырос, пока я брожу у твоих колен, пока я дитя — я в раю.

Царство божие у колен матерей? Царствие божие среди детей?.. А раввины говорят, что рай — это награда за гостеприимство... Но этого мало...

Хамсин, хамсин вечный стоит над Назаретом... Как быстротечна роза, как скоротечна весна в хамсине... Иму, и мы уйдем, опадем, как роза, а хамсин будет веять вечно... И мы станем хамсином, хамсином... вечным... вечным...

...Лепестки розы осыпались от набежавшего ветра. Лепестки осыпались, и Он сошел с крыши к Матери своей.

В раю не опадают лепестки... В раю нет хамсина...

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Абу, абу, отец, отец мой! Старый, покосившийся Иосиф в дряхлом таллифе с древнеиудейскими голубыми кистями — «цицит» на краях, согласно Закону Моисея, но не в простых, пальмовых, а в кожаных римских сандалиях! Ах, отец мой! Откуда у вас эти кожаные сандалии патрициев, ведь вы простой плотник? Кто в сиятельном Риме слышал о пыльном Назарете?.. Но ноги ваши бегут к Риму? К патрициям сонным с вечно сладкими губами... которые они хищно облизывают и хотят облизывать до смерти, и готовы погубить мир для этого. Абу, абу, отец, после запаха снежной розы так терпко, тепло пахнет потом ваш таллиф, на котором всегда блестят и колются мелкие стружки и щепки от обструганных дерев, когда вы делаете плуги и ярма. Отец, когда Господь дает человеку мудрость в детстве иль в молодости его, то зачем ему старость с ее печалью слезной и болезнями неизбежными? Ведь старость дана для мудрости. А если мудрость приходит в детстве, то зачем юность и зрелость мужа, и ветхость старца? Эллины говорят, что Господь забирает своих мудрецов, любимцев в молодости, чтобы избавить их от мук земной жизни. Я хочу уйти к Господу на детских упругих ногах, а не на старых, шатких, отец...

Мальчик печально глядит на отца, на его изношенные ноги в сизых венах. Он едва доходит отцу до живота.

Иосиф невысок, но крепок, широк, как старая олива. Плотнику нужно крепкое, приземистое тело.

Иосиф говорит:

— Кто сказал тебе эти Слова? В каких синагогах фарисеи, саддукеи, книжникисоферимы сказали тебе это? Иль Моисей в пустыне иль на Синае говорил? Иль царь Давид средь стад пылящих? Иль Илия средь шатров бедуинов?

— Отец, и что, есть люди, которые получают мудрость не от людей, не от Книг, не от школ земных мудрецов, а от Бога? а от Небес?

Как одинокие пастухи, которые в ночах говорят с овцами, с травами, с камнями, с водами, со звездами и с их Творцом? И таких ненавидят человеки и хотят убить, как чужих.

Отец, и что я так возлюбил пастухов, и бегу к ним на горы, и в долы прохладные их. А в больших городах гнездятся смерть и диавол. И я не хочу никуда уходить из нашего малого Назарета, а только к пустынным, молчаливым пастухам галилейским...

Отец, однажды шел близ Назарета китайский караван с барусовой камфарой. И там сидел на верблюде китаец-даос с косой. Глаза его были закрыты, и он сладостно играл на свирели.

Я сказал ему: «Учитель, куда идет твой караван?» Он сказал: «Я никуда не иду. Я недвижно сижу в Китае на крыше фанзы недвижной моей... Это барусовая камфара идет, кочует...»

И еще он сказал: «Бойся больших городов и далеких путешествий...»

Отец, я знаю, что все дороги и тропы из Назарета идут к смерти моей... И зачем рожденный для бесед с Господом должен идти к людям?.. Пророк должен беседовать с Богом, а не с народом...

— Чадо! вот змея мудра потому, что всем телом лепится, льнет, струится по земле. И не ползает далеко, а зиму и лето проводит в жилище своем. А глупые птицы перелетные летят над землями и народами, и многие охотники убивают их. Чадо!

Сын мой! будь как змея, а не птица...

— Отец, но я возлюбил птиц... Вот они!..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Чадо! Чадо! Сын мой, Иешуа, Иисус, ты где?

— Абу, абу, отец, отец, опять я на крыше камышовой дома нашего, где землица для прохлады насыпана, и вот роза снежная взялась и поднялась тут.

Отец, тут я птиц кормлю, и голуби берут с руки моей прирученно. А горлицы, и черные дрозды, и жаворонки хохлатые пугливы и клюют с землицы на крыше хлеб разбросанный мой, и пьют воду из двух кувшинов глиняных...

Отец, глядите, глядите,— а весенние перелетные великие птицы, журавли и аисты, с ликующего аметистового неба слетают на малую крышу мою и плещутся крыльями усталыми, покрывая бедную крышу нашу...

— Чадо, чадо, гляди — и что птицы тысячелетние свои пути небесные оставили, и сходят с путей, и садятся на крышу нашу?

О, Боже! Сын, иль такое тепло, ласкание, любовь идут от ладоней Твоих, и птица кочевая, осторожная чует эту любовь, восходящую, как пар от вешней земли, и сходит с путей своих.

О, Боже! А потом человеки пойдут, сойдут с путей своих тысячелетних и пойдут за Тобой, Дитя, Чадо Авраамово, аки эти птенцы смиренные...

О, Боже! Но я не доживу, не увижу, не пойду за Тобой...

— Отец, отец, я так люблю гладить птиц по перьям их. Всегда я хотел погладить летящую птицу, иль стрекозу парящую, иль горлицу причудливую, затейливую, иль жаворонка по хохлатой головушке... И вот птицы пришли на крышу мою, и я глажу их. И их множество крылатое, трепещущее, и тесно мне от птиц слетающих...

— Чадо! Сын мой, уже хлеб и вода кончились в доме нашем...

— Отец, но есть еще тайное, сладкое, дурманящее сирийское вино в медном хуме-кувшине вашем... То вино, которое по римским законам дают осужденным на казнь на кресте, чтобы смирить муку их... И мне будут давать...

Но этих слов Иосиф не слышит... Слышит...

Иосиф смиренно опускает голову, и страждет, и шепчет неслышно, для себя:

— Мальчик, откуда Ты знаешь о кресте и вине крестном?

О, Боже! как хорошо, что я не доживу до тех дней, до того Креста, до того вина...

А Мария Матерь доживет... а жены сильней мужей... а я стар и не увижу...

О, Боже!..

— Отец, отец, куда ушли вы? Давайте дадим птицам крестное вино, и они станут пиаными и добрыми, как наш вечнопианый сосед Малх, служитель храмовый, книжник-соферим-«кипай». Который блаженно закрывает глаза, когда проходят молодые жены и девы, иль накидывает на голову глухое покрывало, чтобы не соблазниться, не искуситься, и оттого слепо ударяется, тычется больно о стены домов и ограды острые, но не впускает в душу древний соблазн, поядающий грешных мужей и жен. О, лучше избить слепое тело, чем искусить праведную душу. Да, отец?..

Мальчик улыбается на крыше среди птиц несметных.

— Отец, а вы соблазнились Матерью моей?..

И тут слезы явились в очах Дитя и в глазах отца.

— Абу, абу, отец, отец, не печальтесь, не клоните голову многоседую в жемчужных стружках, щепках плотника. Отец, я знаю тайну. В дальном, дальном поле у горы Сулем, где живут филины, и куда не ходят даже пастухи со стадами своими, Ангел Господень поведал мне...

— Чадо Небесное, и я не знал, пока не увидел того Ангела...

Мальчик, мальчик, как же Ты любишь всех живых на земле! С самого дня, как пошли Твои ножки по земле — Ты любишь всех... И как новорожденный теленок тычешься во все колени, упираешься во все подолы, как в соски млечной матери...

И убегаешь со всеми караванами... И я закрываю глухо двери, когда идут караваны... Иль Тебе не хватает любви Матери и отца Твоих? И сестер, и братьев Твоих?..

Иль Ты не наш?.. И во всяком прохожем муже — видишь отца... И во всякой жене — матерь...

Дитя любит всех и ждет любви от всех, а все равнодушно проходят мимо и далее любви его.

Бог — это любовь ко всем человекам.

Чадо — и Ты пойдешь искать эту любовь...

И потому мать, отец, семья, дети, народ, земля, родина, дом, язык, родня, соседи — это сладкая пыль под босыми ногами Странника Апостола Любви... Под Твоими ногами, Чадо...

Но гляди, Сын,— хлеб и вода иссякли, и птицы поднялись и ушли на пути свои.

И Ты один остался на крыше средь палых перьев...

Великая Любовь ко всем — это великое одиночество...

— Отец, а птицам не хлеб и вода нужны, а любовь, а я устал ласкать их.

Отец, отец, а почему люди всегда печалятся и плачут, когда видят перелетных, высоких, вольных, уходящих птиц, птиц, птиц?

По каким дальным, прошлым богам, кумирам, гнездам, рожденьям, языкам, соседям томится некрылатый человек? Что чует в птицах уходящих?

Какие родины вспоминает? Почему человек так неотвязно, жгуче любит этот земной мир? Потому что он много раз жил в этом мире и узнает его, как родной пыльный дом... Почему человек так любит путешествовать по миру? Потому что он ищет дом, где когда-то, в других рожденьях и землях, тысячи лет назад, был более всего счастлив и любим...

А весной птицы летят в северные снежные земли, а осенью в жаркие Индию и Персию, откуда пришли Балтасар, Гаспар и Мельхиор — Волхвы Рожденья моего.

И я пойду за весенними журавлями в северные страны и народы. И я пойду за осенними журавлями в Индию Шакья Муни и в Персию Огненного Заратустры...

— Чадо, Чадо, так долго ждали мы Рожденья Твоего, а Ты уже хочешь покинуть нас. А я уже стар и не выдержу прощанья...

Но тут на пустынную крышу опустился пеликан, летящий от потока-вади Киссона к озеру Галилейскому. И в клюве у него была живая рыба, и он сложил ее у ног Иисуса, и поднялся, полетел к озеру своему.

Тогда Иисус сказал отцу своему:

— Вы видите — он прилетел не из-за хлеба и воды. И принес нам пищу нашу...

Но тут над щедро осыпанной перьями крышей низко пролетел аист.

И в клюве его маялась малая речная черепаха, и Мальчик воскричал:

— Отец, зачем аист несет черепаху? Разве жизнь ее не в воде, а в небе?

Иосиф сказал печально:

— Аист несет черепаху для птенцов своих. И смерть черепахи — их жизнь.

Тогда Мальчик, тогда шестилетний Мальчик — еще Дитя, Агнец в пуху — зарыдал... И отец удержал Его, потому что от слез и горя Он мог упасть с крыши.

Но Иисус побежал к старой пыльной акации, желтые цветы которой Он любил есть, и которые помогали от зубной боли. Он побежал к акации, на вершине которой, в ветвях раскидистых, сотворил широкое гнездо аист, и Иосиф помогал ему строить, и спугнул птицу, и осторожно, чтобы не тронуть птенца в пуховой сокровенности родильной его, снял, спас черепаху и больно оцарапался, окровавился о жесткие ветви. Но Он не радовался, а рыдал...

— Абу, абу, отец, отец, я вернул черепаху в реку, но разве вернуть всех черепах, которых аисты несут в гнезда свои, чтобы убить для птенцов своих? Отец?.. Господь?.. Ты так сотворил жизнь?.. Жизнь-смерть, жизнь-смерть... жизнь через смерть...

А я не хочу смерти... Я хочу вечной жизни для всех человеков, для всех зверей, для всех птиц... И для себя... Я хочу вечно сидеть на вечной крыше средь вечных птиц средь вечной весны... Господь?..

— Отец! А по римским законам — распятых оставляют на крестах, чтобы птицы расклевали их... А птицы не будут клевать меня...

...А в маленьком каменистом, глиняном лазоревом затаившемся Назарете стали говорить, что мальчик Иисус останавливает и опускает перелетных птиц с небес...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Абу! Абу! Отец! Отец! Сегодня мне десять лет, а по древнему Закону я могу выходить к людям и учить только после тридцати лет, лет, лет. Двадцать лет мне осталось... А я не хочу, чтобы мне было даже одиннадцать лет... Лето уж раннее, уже душное, и я полюбил спать на крыше... Абу! Отец! тут звезды близки, и они жаркие, а хладные... И я люблю сонными руками воздетыми трогать, лелеять их хладные лампады, их вечные колосистые факелы прохладные. И в доме нашем душно, а на крыше камышовой веет хлад от звезд, хлад от Плеяд. Абу! Абу! Отец, отец, а мне сегодня стало десять лет, но когда я гляжу на эти хладные Плеяды, на это бездонное Мирозданье — я чую, что мне десять миллиардов лет и более...

Когда я был немой младенец — я знал, я чуял эту летящую, безмолвную Вселенную и Тайны Божии Ее, и я чуял, знал, как жил до Пирамид, до Фараонов, до Авраама, до Моисея, но потом стал говорить язык мой словами человечьими, и я забыл Тайну Вселенной за словами...

Язык человеческий убивает Тайну... Вселенная нема. Бог нем. И только в немоте можно заглянуть в бездонность Его. Абу! Абу! Отец, отец, глядите, как летит, сыплется звезда во Вселенной! Отец, и что я чую, вспоминаю на крыше камышовой нашего летящего во Вселенной домика?

Абу! Отец, и что в этой летящей, рассыпающейся, как звезда, Вселенной Грядущая Судьба моя? Грядущий Крест мой? Соломинка в звездном поле, поле, поле, божья коровка, стрекозка, муравей, травинка, звезда рассыпчатая?

Иосиф вздрагивает:

— Чадо, Чадо, и что Ты все время шепчешь о Кресте? Где Ты видел кресты эти?

Что зовешь Крест в жизнь незаметную тихую свою? Сынок, Ты уже с детских лепетных лет, когда помогал мне в плотницких работах моих, тайно строил, крепил, слагал Кресты из стружек и щепок... Детские кресты...

— Абу! Абу! Отец, я так возлюбил запах свежесрубленных дерев — кипарисов, маслин, дубов, олив, кедров, сосен-певг... Особенно терпкий материнский дух кипариса, кедра и сосны-певг... Эти деревья пахнут свежим тестом хлебным. А что слаще духа перворожденного печеного хлеба, хлеба, хлеба, отец мой? Только запах матери и отца... Вот из этих трех дерев и будет составлен Крест мой. И три Его смолистых хлебных запаха будут утешать меня на Кресте моем, отец, отец мой... И вы знаете...

— Чадо, где Ты подглядел эти кресты? На римских, кровавых, имперских дорогах, где подолгу в мухах и птицах трупоядных всяких увядают Распятые? Мальчик, Иешуа, где Ты видел эти живые придорожные Знаки, Иероглифы Великой, Проклятой иудеями, Римской Империи? Эти кровавые Слова, Буквы, Письмена всех великих Империй?

О, человече вольный! вот ты восстал с нищим ножом в обреченных руках против журавлиных римских легионов железных в шлемах, в орлах и с широкими, мягкими, бесшумными двуострыми мечами.

О, человече восставший! Вот ты тайно шепнул древнему другу своему ночному против Имперьи, против похожего на грифа-могильника императора Октавиана Августа...

И вот уже утром вянешь на забытой дороге, на кресте утлом средь мух трупных, изумрудных (вот он — изумруд нищих и праведных!) и трупоедов-грифов, похожих на императора Октавиана...

— Ужель Распятый в мухах и грифах сокрушит железные легионы? и саму Имперью? Ужель, отец мой?.. И вот безвинно убитые встают из могил и сокрушают Империю, убившую их... Отец, отец, а кроме плугов и ярма, вы тайно, в ночах, не строили кресты? И тайные щепки не оседали в волосах и в глазах ваших? Римляне не приказывали вам? Легионы римские в шлемах, в орлах, с широкими мечами не приказывали вам?

Император Октавиан-гриф не приказывал вам?

Царь Тетрарх Ирод Антипа не приказывал вам?

Прокуратор Понтий Пилат не приказывал вам?

Синедрион первосвященников Каиафы и Анны в пурпурных широких одеждах, которые одне движутся в их недвижной ветхозаветной жизни, не приказывал вам?

И вот слепец-отец вытачивает крест на Сына своего?..

Иосиф мается:

— Откуда Он знает? видит?..

Однажды римляне приказали ему сбить, выделать, сложить крест, и он тайно, ночью, в безлунье сотворил то.

И впервые, впервые в жизни плотницкие ножи и топоры порезали, порубили ему густо, многажды руки и вены его дрожащие во тьме — он не зажигал огней, чтоб соседи не знали.

И впервые порезал, повредил руки — и крест весь кровавый был.

Текучий алый крест тот был...

Словно его распяли на нем...

И с той поры руки его стали дрожать, и ножи его стали резать его, и топоры рубить его, и ремесло его зачахло, ибо стал бояться орудий своих, которые восстали на него...

Тогда Иосиф зовет жену свою Марию бессонную:

— Мария, мать Иисуса и жена моя... Ты вечно молчишь, когда глядишь на Чадо наше... И готова рыдать... Пойди на крышу и утешь Его под звездами, ибо я рыдаю от слов Его и заворачиваюсь зябко в ветхозаветный таллиф мой с кистями-«цицит»

утомительными, словно он и кисти его могут спасти меня от зябкой бессонницы, старости моей и муки, боли за Сына моего... Господь, Господь, Яхве всемилостивый, Адонай, скоро ль возьмешь, упокоишь меня, ибо любовь отцовская беспощадная разрывает сосуды мои...

Матерь Мария безмолвная всходит на крыше камышовой рядом с Сыном своим.

Как Звезда безмолвная Она безмолвствует. Она потом будет говорить. Когда Он замолкнет. После Креста. После Святого Воскресенья.

Она знает. И бережет Слова.

— Абу!.. Отец мой, не говорите Матери моей о Смерти моей... О Кресте моем...

А Матерь моя ткет дорогой синдон и шьет погребальные плащаницы для богатых иудеев. И не знает, что шьет и ткет для Сына Своего. И отец не знает, что творил Крест для Сына Своего.

О, Отец Небесный мой! Ужель они не знают, не чуют, не ведают?..

Но! На вершине горы Сулем, где живут совы, стоит ветхая, древнезаветная, седая сосна-певг. Дети любят лазать по деревьям.

И я часто влезаю по опасным ветвям на вершину сосны, и оттуда сиреневые, млечно-малахитовые, сердоликовые бальзамические плоскогорья Кармеля, Магеддо, и гористая страна Сихем, и горы Гельбоэ, и женовидная гора Фавор прельстительно, колыбельно колеблются, открываются мне и зовут растаять навек в священной мгле их вместе с древними, святыми могилами патриархов... Так хочется мне умереть, улететь с сосны и стать горами этими... Так хочется бродить здесь и после смерти. И Я буду.

Абу! Отец! Но еще я вижу какую-то гору, и на ней три креста, и трех распятых. И я гляжу через мглу гор и лет, и двух распятых не узнаю, но чую, вижу, узнаю Третьего... Отец, я не скажу вам, кто Третий...

Тут ветвь пошла, обломилась под ногами Мальчика, но Он успел нежно схватиться за другие...

Потом Иосиф ночью подрубил сосну и сказал: «Сын, сосна рухнула от древности своей. Она была наклонной, опасной — и вот обреченно упала...»

...Отец мой, абу, но Я знаю, кто Третий... Я и со свежего пня вижу... Открылось...

Но не говорите безмолвной Матери Моей...

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Абу, Авва, отец, не говорите матери моей о смерти моей... Но вот Она пришла на крышу ночную мою и льнет ко мне в звездопадах, как душистый, медовый сноп свежей пшеницы в блаженной долине Азохис...

— Иму, Матерь моя, ты пахнешь пшеницами медвяными...

Но Она безмолвная, как пшеницы скошеные, как дальные и ближние звездопады, но в зрачках Ея звезды летят, пылают, но не сгорают... вечные звезды материнской любви. Китайские мудрецы говорят, что падающие звезды — это зрачки усопших матерей... они вечные...

— Иму, Матерь, мама, на свете нет любви сильней, чем любовь Матери и Сына.

Только любовь к Богу превышает ее.

Но любовь матери и сына — первая и на земле, и в Царствии Небесном.

Иму, Матерь, матушко, а помните, как Волхвы привели Звезду Рождества, и с Ней смирну, золото и ладан.

Смирну принесли — как человеку, золото — как царю, ладан — как Богу...

Золото — за племя Сима...

Смирну — за племя Хама...

Ладан — за племя Иафета...

А еще они принесли персидский пурпурный мак-текун отцу моему Иосифу. Пурпурный, как одежды первосвященников иудейских...

Но мак слаще, чем их кровавые одежды, чей пурпур загустеет, увеличится от крови моей...

И отец посадил мак-текун тайно на крыше моей... Пианый, блаженный пурпур мака-текуна, умиротворяющий печаль... Но брал ли? но берет ли отец мой сок мака?

сон мака? не знаю, не знаю... Подрезает ли отец мой тайно мак-текун и вкушает для изгнанья печали? Иль мак-текун сам сыплется, опадает — не знаю, не знаю... Я за отцом моим не хожу, не подглядываю...

Иму! Матерь, матушко моя, мама, маа, а я вижу и доныне воспоминаю, как три дня мы бежали в Египет от царя Ирода и от приказа его избить, окровавить млечных младенцев.

И как на третий день сверкнула египетская спасительница — река Риноколура, и как в ночах все звезды падучие бежали с нами.

И все скарабеи, и все василиски, и все аспиды, и все львы, и все лани, и все пальмы, и все кедры ливанские, и все колодцы пустыни с нами бежали, бежали, бежали и нас ласкали, лелеяли и упасали...

И мы поселились в Матарее, близ Нила, где некогда под именем Осарсифа Моисей был священником... И тут я увидел Пирамиды Фараонов, и все бежали, а Они стояли.

Иму, Матерь безмолвная моя, а какие Слова родились перед этими Пирамидами?

Предшествовали Им? Какие Слова стояли пред этими Пирамидами? где Они? Какие Слова эти Пирамиды поставили, родили? Кто знает? Только Фараоны и Жрецы знали Слова эти, но унесли с собой в глухие саркофаги?

И эти Слова замурованы, погребены бесследно в Пирамидах? Но и эти Пирамиды истают, сокрушатся в камни, а камни изойдут в пески.

А Где Те Слова? А Слова Моисея не станут песком и камнем забвенья?

А вдруг я скажу Слова Пирамиды Вечной Жизни?.. Матерь! А Бог был всегда. И до человека. Но Бог был нем. Но вот Он впервые заговорил с человеком. С Моисеем на Синае...

А скоро Бог заговорит и явится в живом Человеке... В Богочеловеке...

А если во Мне, Матерь?..

Мария хотела сказать Ему, что Он кощунствует, но вспомнила Ангела Господня, который явился к ней перед Его рожденьем, и вспомнила, что Она была единственной на земле женой, чья девья пелена нарушилась не от мужа, а от новорожденного Дитя, и с тревогой и восторгом приняла истину Его Слов.

И вот Мария молчит и только гладит Его ягнячьи кудри. Кудри льются в Ея перстах, похожих на юные изумрудные камыши бродов Иордана...

Камыши гибкие, певучие, атласные, текучие...

Блаженно, сонно агнцу, дитяти в перстах матери... Зыбко, звездно, сонно, сонно, тепло... Сонно...

— Иму... Мама... маа, я засыпаю, но в глазах моих сонных стоят те Пирамиды Фараонов под теми звездами и луною... Тогда была разливчатая луна, как Нил в разливе... Иму! Матушко, но Ваши груди, исполненные сладчайшего родильного, кормильного, творильного млека, молока, молозива, плескались, как два Нила.

Вот они — облитые млечною необъятной луной — две материнские родильные Пирамиды стоят у губ Моих кормильно и закрывают Пирамиды Фараонов.

И уйдут, сойдут Пирамиды Фараонов, а вечно будут стоять, плескаться Пирамиды Святых рожениц, матерей земли. И за этими Святыми Живыми, Дышащими Пирамидами — я не вижу, я не видел каменных... Иль Пирамиды Фараонов — не Знаки Вечной загробной Жизни, а только Груди кормильных плодоточащих матерей...

Матерь, но почему там, в яслях ягнячьих сырых, под грудями пирамидами млековыми Вашими, почему Звезда Волхвов?

Звезда Рождества неповинного?

Звезда колыбели?

Звезда Вифлеема сразу стала и Звездою Смерти?

Звездой Херема — последнего отлученья при реве 400 храмовых бараньих оглушительных рогов, рогов? И приговора Синедриона смертного?

И эта Звезда сразу пошла за Мной от яслей Вифлеема?

И вот царь Ирод Антипа возжелал убить Меня, птенца в гнезде, и приговорил к смерти всех младенцев до двух лет. И возрыдали сыро, оцепенело млековые матери с грудями-пирамидами, и никого не стало у пирамид их опустелых. И даже праматерь иудеев Рахиль вышла из гробницы и возрыдала, усопшая, на дорогах избитых, зеленых младенцев...

Матерь!..

И вот пришли цари, от которых даже мертвые выходят из могил и рыдают громче, чем живые.

И я, младенец, слышал эти крики. И слышу досель... И при таких владыках длится жизнь моя, и при таких рыданьях и криках...

Матерь, матерь, но если б тогда, до двух лет, убили Меня, поникли бы тогда Пирамиды Ваши, но нынче уже бы утихли Вы, а не предстояло бы Вам более мучительное...

О, Господь мой!..

Но, Матерь, Вы со Мной на крыше детства моего, и блаженно, сонно мне, и отстраняю я дни грядущие мои... Но, Матерь моя, не говорите старому отцу моему о Звезде Смерти, кочующей ближе и ближе над головой моей...

...Спит мальчик Иисус на крыше под звездами, и Матерь безмолвная преклонилась над Ним...

Она потом отворит богоглагольные, богоколокольные лепестки-уста... После Креста.

А пока вешний, теплый, назаретский оливковый ветер вместо одеяла веет над Ними...

Ирина Кедрова (г. Москва)

ПРЕД ИКОНОЙ ВЛАДИМИРСКОЙ

БОГОМАТЕРИ

Прозаик и драматург. Член Союза писателей России и Творческого клуба «Московский Парнас».

Я смотрю в глаза Богоматери и вдруг ясно вижу: темный храм, заполненный страдающими людьми. Здесь все: богатые и бедные, мужчины и женщины. Стон стоит, молятся люди перед иконой: «Матерь Божья, спаси и сохрани от ворогов».

В углу храма сидит женщина лет тридцати. Ее светлые волосы пробиваются сквозь белый платок. Голубые глаза наполнены слезами и страхом. Не за себя она боится — за детей своих. Рядом два крепких подростка двенадцати и девяти лет. В колени женщины прячутся девчушки: одной лет семь, другой — шесть. Женщину зовут Ириной. Думает она о трудной доле, выпавшей всем, собравшимся в храме, вспоминает свою жизнь.

Ирина была счастливой женой и матерью. Много лет назад сильный и смелый Петр, сын воеводы князя Константина, взял ее в жены. Любили друг друга так, что песни можно слагать о той любви. От любви каждый год рождались дети, только их забирал к себе Господь: кого сразу, кого чуть погодя, давая насладиться счастьем матери да отцу.

Плакала Ирина, провожая в последний путь умершего дитятку:

— Ой, ягодка моя светлая, зачем же ты нас так рано покинул?

— Не плачь, Иринушка,— успокаивал муж.— Видно, Господу так угодно. Малыш наш точно в рай попадет. Он и грешить-то еще не умел.

Четверых детей Господь не взял. Василька и Глебушка росли, похожие на отца.

Василька — высокий, Глебка — коренастый. У обоих волосы черные, кудрявые. А глаза у старшего — карие, у младшего — голубые. Мать любуется их темными вихрастыми чубами, сильными руками, размашистыми плечами.

— Батюшка,— требовательно говорит Василька отцу,— мне пора с тобой в поход отправляться. Что я дома сижу, когда город наш славный защищать надо?

— Погоди,— ответствует отец,— не время еще. Немного подрасти, чтобы конем и копьем управлять.

— Я лучше всех ребят на коне держусь, и копье метать умею.

— В бою сила большая нужна, ее тебе скопить надо.

На этом разговор и заканчивается. Ирина не против удали молодецкой, только не хочется ей с сыном расставаться.

Глебушка тоже силой похваляется, но больше мечтать охоч и желает в далекие страны отправиться, мир посмотреть. Подружился с купцом новгородским, пропадает в купецкой лавке часами, слушая рассказы о дальних землях.

— Матушка, был бы я купцом, все края бы объездил. Привез бы тебе украшения и наряды царские. Ты бы красавицей по дому ходила.

— Матушка твоя,— вставляет отец, недовольный купеческими настроениями сына,— и без нарядов заморских красавица.

Он прижимает жену к себе так, что косточки трещат, но от этого не становится больно, а приятно растекается по телу призывная на мужскую любовь волна.

Ирина не соответствовала облику русской стыдливой женщины, она была пламенем, разгоравшимся от мужниной искры. Впрочем, и стыдливость ей присуща.

Куда денешься от обычаев и воспитания? И все же, глядя на нее, Петр любовно повторял:

— Ты, Ирина, не такая, как другие бабы. Потому, наверное, и люба мне.

Нет, не совсем обычной была их семья, и не такими, как у других, были супружеские отношения. В любви зарождались дети, в любви и росли они. Две дочкипогодки внешне более походили на мать — светловолосые, голубоглазые, а по характеру различные. Евдокия — тихая и рассудительная, первая помощница в семье. Зря слова не скажет, но что решит, то накрепко, не свернешь ее с пути. Настасья — веселая щебетунья и выдумщица. Отец в них души не чает, задумываясь уже о том, с кем через дочерей породниться.

Дом Петра и Ирины славился достатком. Петр, так получилось, вышел из-под власти князя Константина и служил князю Юрию. Два брата Всеволодовича не ладили между собой. Константин, старший сын Всеволода,— ученый книжник — дружил с ростовскими боярами и желал первенства Ростова. Отец передал княжение второму сыну — Юрию, и началась между братьями борьба не на жизнь, а на смерть. Победил Константин, и Юрию пришлось бежать из Владимира со своей семьей. Только недолго длилось изгнание, года через два старший брат умер и на престоле Владимирском вновь восстановился Юрий.

Петр тогда был молодым и способным к ратному делу. Это и привлекло к нему внимание князя, стал он брать молодца во все походы и сражения. Счастливая звезда светила Петру. Она же привела его в дом родителей Ирины, которые с радостью выдали дочь за княжеского любимца.

Впервые увидел он свою избранницу у ворот Святой Ирины, когда въезжал в город с группой всадников. Молодой воин обратил внимание на смелую девушку, внимательно разглядывавшую всадников.

— Кого высматриваешь, красавица? — хотел смутить незнакомку Петр своим вопросом.

— Жениха, конечно,— смеясь, откликнулась девушка.

— И кого же ты в женихи хочешь?

— Храброго, сильного и добросердечного,— ответила та и, развернувшись, пошла прочь.

Непривычно было слышать от молоденькой горожанки такую речь. Девушки все больше по домам сидели. Знатных дочерей родители на улицу не пускали, а тут не только по улице ходит, но и в разговор вступает. Кто она такая, Петр не знал и жалел потом, что не выспросил. А судьба привела его в дом Михайлы, знатного владимирского дружинника, с которым не раз вместе сражались в сечах. Там-то и повстречалась покорившая его сердце девушка, оказавшаяся сестрой приятеля.

Пятнадцать лет прожили Петр и Ирина счастливо. Она вела хозяйство, растила детей. Смелая и упрямая, добилась от мужа значительной свободы в решениях и поступках. Любила свой дом и город.

Часто гуляла вместе с детьми, заводя их в заповедные места. Белокаменная башня с двумя боевыми площадками и высокой аркой, построенная много-много лет назад и прозываемая Золотыми воротами, украшала въезд в город. Над рекой Клязьмой возвышался Успенский собор: огромный, казавшийся еще более значительным благодаря галереям, пристроенным с трех сторон. Поражало и удивляло странное сочетание тончайшего, будто женского, пояса, охватывавшего храм, мощных стен и грозных шлемов, глядящих сверху. Стоял храм, словно храбрый воин, готовый сразиться за землю русскую.

А чуть поодаль красуется любимый собор Ирины, названный в народе Дмитровским. Стоишь перед ним и любуешься невиданными украшениями. Растения, животные, всадники, чудища наполняют твой взгляд, устремленный на стены, и не встречается ни одной повторяющейся фигуры.

— Матушка, красота такая, что хочется встать перед храмом на колени и молиться! — говорит Евдокия.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
Похожие работы:

«УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ «БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ МАКСИМА ТАНКА» Факультет психологии Кафедра клинической психологии (рег.№ _ _ ) дата СОГЛАСОВАНО СОГЛАСОВАНО Заведующий кафедрой Декан факультета...»

«БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ МАКСИМА ТАНКА ПУ Факультет психологии (рег. № УМ-34-01-№ 89/2014) Кафедра прикладной психологии БГ Согласовано Согласовано Заведующи...»

«Евгений Трубецкой Смысл жизни Вопрос этот неизбежно навязывается нам, потому что вся наша жизнь есть стремление к цели, а, стало быть, — искание смысла. — Но именно оттого это — вопрос мучительный: первое, в чем проявл...»

«ВОПРОСЫ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ ДЕТЕЙ И ПОДРОСТКОВ 2003 (3), № 1 СОДЕРЖАНИЕ ПСИХИАТРИЯ, ПСИХОЛОГИЯ, ПСИХОТЕРАПИЯ, СОЦИАЛЬНАЯ ПЕДАГОГИКА И СМЕЖНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В. Е. Каган ЭПИДЕМИЯ ДЕТСКОГО АУТИЗМА?.. 7 А. Ю. Егоров Алкоголизация и АЛКОГОЛИЗМ В подростков...»

«Муниципальное бюджетное образовательное учреждение детский сад «Родничок» с. Быков ИТОГОВАЯ АТТЕСТАЦИОННАЯ РАБОТА Тема: «Планирование, содержание и условия реализации коррекционных программ для детей с ЗПР дошкольного возраста»Реферат по курсу повышения квалификации: «Организация и содержание коррекционной раб...»

«РАДАР Аллергический ринит у детей РЕКОМЕНДАЦИИ И АЛГОРИТМ ПРИ ДЕТСКОМ АЛЛЕРГИЧЕСКОМ РИНИТЕ Научно-практическая программа Москва УДК 616.211-002 ББК 56.824 А45 РАДАР. Аллергический ринит у детей : рекомендации и алгоритм при А45...»

«З.Г.Медведева, заместитель заведующего по основной деятельности ГУО «Ясли сад № 329 г. Минска» Театральная деятельность как средство формирования у детей дошкольного возраста основ энерго и ресурсосбережения Началом формирования рационального отношения к природным...»

««УТВЕРЖДАЮ» «СОГЛАСОВАНО» Руководитель Федеральной Председатель Научнослужбы по надзору в сфере методического совета ФИПИ образования и науки по обществознанию Единый государственный экзамен по ОБЩЕСТВОЗНАНИЮ Демонстрационный вариант КИМ 2007...»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ АНАЛИТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ЗАЩИТЫ ДЕТЕЙ И ДНК «СЧАСТЬЕ В СВОБОДЕ» [адрес статьи: www.childhoodworld.org] стр. I из 6 © Все права защищены ЗАЩИТА ДЕТЕЙ ОТ ЮВЕНАЛЬНОЙ ЮСТИ...»

«Ноября 30 (13 декабря) Священномученик Иоанн (Честнов) Священномученик Иоанн родился 30 января 1874 года в деревне Запонорье Богородского уезда Московской губернии в семье священника Петра Честнова. В 1...»

«Богатова Лариса Михайловна ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ПОЛА: СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЙ ДИСКУРС ПРОБЛЕМЫ Специальность 09.00.11 – социальная философия Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук Казань – 2009 Работа выполнена на кафедре философии Татарского государственного гуманитарно-педагоги...»

«Смольный институт Российской академии образования —————————————— Северо-Восточный Федеральный университет им. М.К. Аммосова —————————————— Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого —————————————— Костромской...»

«Государственное бюджетное дошкольное образовательное учреждение детский сад №33 компенсирующегого вида Приморского района города Санкт-Петербурга Согласовано: Утверждаю: На педагогическом сове...»

«КОРРЕКЦИОННАЯ ПЕДАГОГИКА С.С. Морозова АУТИЗМ: коррекционная работа при тяжелых и осложненных формах Пособие для учителя-дефектолога Москва УДК 376.1-056.3(072) ББК 74.3 М80 Рецензенты: кандидат психологических наук В.В. Лебединский; доктор психологических наук В....»

«Раздел 1. «Характеристика программы»1.1. Цель реализации программы совершенствование и формирование профессиональных компетенций обучающихся в области методической деятельности, обеспечивающих дифференцированную методическую поддержку с позиций преемственности ДО – НОО – ООО процесса освоения и реализации образовательных техно...»

«1. Общие положения Настоящая основная образовательная программа послевузовского профессионального образования (далее – ООП ППО), реализуемая ФГБОУ ВПО «Череповецкий государственный университет» разработана на основании за...»

«Вознюк А. В. Дубасенюк А. А. ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ АКСИОМАТИКИ Житомир Изд-во ЖГУ им. И. Франко УДК 371.2 (09) ББК 87 В64 Рекомендовано Ученым советом Житомирского государственного университета имени Ивана Франко от 29 июн...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Владимирский государственный университет имени Александра...»

«Лощилова Марина Андреевна Профессиональная подготовка будущих инженеров на основе сетевого взаимодействия образовательных организаций и социальных партнеров Специальность 13.00.08 – теория и методика профессионального образования Автореферат диссертации на соискание ученой степени...»

«АССОЦИАЦИЯ ДЕТСКИХ ПСИХИАТРОВ И ПСИХОЛОГОВ ВОПРОСЫ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ ДЕТЕЙ И ПОДРОСТКОВ (Научно-практический журнал психиатрии, психологии, психотерапии и смежных дисциплин) 2006 (6), № 2 Москва...»

«ББК 74.3 А42 Оглавление Рецензенты: доцент кафедры олигофренопедагогики МПГУ Г.М. ГУСЕВА, учитель специальной (коррекционной) школы № 571 г. Москвы Н.Г. ГАЛУНЧИКОВА Аксенова А.К. А42 Методика обучения русскому языку в специальной (коррекционной) школе: Учеб. для студ. дефектол. фак. педвузов. М.: Гуманит. изд. центр...»

«2d the International Conference «Research, Innovation and Education» 2015 [14] Leontiev D.A. Individual style and individual styles a look from the 1990s // Style of a person. Psychological analysis / edited by Libina A.V., M., 1998. P. 93-109. Мeretukova Z.K., Chinazirova A.R. UNITY OF DISCURSIVE SPEECH COGITATIVE ACTIVITY AND...»

«Методы и примы формирования связной речи у учащихся младших классов на логопедических занятиях Тюнина М.Б., учитель-логопед МОУ гимназии №1 г. Липецка Перед современной школой ставится проблема обучения и воспитания человека нового мышления, способного к самосовершенствованию, самообразованию и определению своего буд...»

«Спортивные и подвижные игры и единоборства в современной системе физического воспитания 2. Психолого-педагогический словарь / сост. Е.С. Рапацевич. – Минск: Соврем. слово, 2006. – 928  с. Баркова  Виктория  Владиславовна –  старший  преподаватель  кафедры физического воспитания  и спорта УО «Гродненский г...»

«Аннотация проекта, выполненного в рамках ФЦП Научные и научнопедагогические кадры инновационной России» на 2009-2013 гг. Государственный контракт № 02.740.11.0143 от « 15 » июня 2009 г. Тема: «Создание нанокомпозитов на основе полимерных и эластомерных матриц с пространственным и ориентационным упорядочением наноструктурных элементов» Исп...»

««Физическое и духовное развитие детей в танцевальном коллективе» Колдина Юлия Павловна, педагог дополнительного образования Танцевальный коллектив «Экзотика»1.Название программы «Физическое и духовное развитие детей в танцевальном коллективе»2. Направленность программы Направленность образовательной программы «Физи...»

«Психологический журнал Международного университета природы, общества и человека «Дубна», 2008, 1 www.psyanima.ru Взаимосвязь мотивации достижения и временной перспективы Е.А. Алямкина Проведено исследование по изучению взаимосвязи мотивации достижения и вре...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ОСНОВЫ ТЕОРИИ ТЕКСТА Под редакцией А.А. Чувакина Рекомендовано Советом по филологии УМО по классическому университетскому образованию для студентов, обучающихся по направ...»





















 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.