WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 


«© 1995 г. Н.Н. КОЗЛОВА ЗАЛОЖНИКИ СЛОВА?* Языковая игра, или власть и сила Какие еще средства — помимо имитации, просачивания, мимикрии - использовались нашими героями, у ...»

Социология культуры

© 1995 г.

Н.Н. КОЗЛОВА

ЗАЛОЖНИКИ СЛОВА?*

Языковая игра, или власть и сила

Какие еще средства — помимо имитации, просачивания, мимикрии - использовались нашими героями, у большинства из которых не было ни материальных

средств, ни социальных связей, а молодость и выносливое тело были их единственным

капиталом? Молодые люди стремились конвертировать этот капитал в капитал

культурный и социальный. Еще раз напомним, что в данной работе мы имеем дело не

со всеми бывшими крестьянами, а с теми, кто настойчиво овладевал практикой письма: мы анализируем написанное. Прочитанные тексты свидетельствуют об усилиях по преобразованию наличного капитала в социальный и культурный. Дневниковые записи - нелитературный язык. Воспоминания, написанные в старости, - нормальный литературный язык. Участие в языковых играх эпохи - условие успешного превращения.

Письмо - технология власти. Оно же — символ модерна. Но пишущих нельзя рассматривать только в качестве пассивной игрушки во властных играх. Как говорится, возможны варианты... Овладение письмом и чтением требует от человека огромных усилий, письмо — род строгого самоограничения, подчинения норме. Пишущие - те, кто с разной степенью успеха пытался играть сам, часто не сознавая, сколь опасен партнер. Реальность с настоятельностью диктовала как возможность игры, так и ее правила. Игроки принимали социальный мир как должное. Они применяли к объективным структурам образцы восприятия и оценивания, продиктованные самими этими структурами32.

Что бы ни писали люди, о жизни которых здесь идет речь - будь то протокол комсомольского собрания или любовное письмо или даже предсмертная записка, они пользовались клише идеологического языка эпохи. Поражает сам факт использования этих клише и соблюдение правил социальной игры в самых что ни на есть экзистенциальных ситуациях.

Ленинградский партийный работник (по происхождению крестьянин), оказавшийся в блокаде, а значит действительно не уверенный в том, что этот день жизни не окажется для него последним, записывает в дневнике. "За эти дни послал своей супруге много интересных вырезок из газет, главным образом о Ленинграде и ленинградском фронте. Ей не только интересно прочесть, но и пригодятся для бесед с малышами интерната и с колхозниками. Даже не верится, что у них ни газет, ни радио, ни кино. Точно они живут не в Советском Союзе. Словно там у них нет парторганизации, райисполкома и др. органов, которые должны проявить заботу о культурном обслуживании трудящихся" (из дневника от 27 сентября 1942 г.)33.

Даже те, кто отнюдь не идентифицируют себя целиком с этим обществом и "отходят" от него, пользуются клише при осмыслении собственной жизненной ситуации, Окончание. Начало см. в № 9, 1995.

во всю применяя оппозиции "революционный/реакционный", "отсталый/передовой", "культурный/отсталый", "не наш человек/прославленный герой труда". "Усомнившийся" может использовать в качестве самохарактеристики определения "реакционный отщепенец" или "перерожденец", "пережитки происхождения и воспитания". О собственной семье они пишут как о "ячейке государства". У них нет иных языковых средств для самовыражения.

Власть - это и власть номинации, монополия на наименование элементов мира.

Пытаясь обучиться новым именам, молодые люди с крестьянским прошлым принимали участие в игре номинации. С помощью новых слов они стремились упорядочить пространство жизни, собрать распавшийся мир, самоопределиться, обрести идентичность, найти свое место в обществе, вступить на путь социальной мобильности.

С новыми словами они связывали исполнение желаний. Эти слова и имена выступали в прагматической, риторической и магической функциях. Сегодня люди вряд ли могут представить себе ужас незнания, столкновения с событиями, у которых нет имени.

Люди не могут выжить, если не в состоянии упорядочить события, дав им имя, включить в фонд символов общности. Они пользовались наличным языковым мыслительным материалом.

Что значит "играть в слова"? Эти игру можно трактовать как приобщение к прецедентным текстам эпохи. Прецедентными, как известно, называются тексты, значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях и имеющие сверхличностный характер, т.е. хорошо известные широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников. Обращение к этим текстам возобновляется неоднократно в дискурсе общества и отдельного человека34.

В число таких текстов входят мифы и предания, библейские тексты, притчи, анекдоты, сказки, тексты художественной литературы. В этот ряд следует включить и тексты больших идеологий. Прецедентность - хрестоматийность. Знание прецедентных текстов - показатель принадлежности к данной эпохе и ее культуре; их незнание, наоборот, — предпосылка отторженности от соответствующей культуры. Для культуры советской эпохи такими текстами вроде бы были тексты вождей - Маркса, Ленина, Сталина. Действительно, исследование, проведенное на закате советского общества, показывает, что имена Маркса и Ленина занимают ключевое место в ценностно-семантическом поле массового сознания35. Однако свидетельствует ли это о том, что именно тексты вождей были прецедентными? Быть может, таковыми были имена-мифы, мифообразы как воплощения желания, имена-символы как аффективный инструмент приобщения? Имена-метафоры, если понимать метафору в аристотелевском смысле, как прием, посредством которого имя, принадлежащее одному предмету, прилагается к другому36?

С социально-функциональной точки зрения, эти тексты и имена - одно и то же, о чем и свидетельствует сам характер коллажей идеологического и повседневного.

Ответ приходит, если задать вопрос: для чего? Умение играть в новые словесные игры, следовать правилам знаково-символического обмена, овладение техниками писания и чтения, с одной стороны, и стремление вписаться в общество, с другой, шли рядом. Если ты хотел не только выжить, но и "вписаться", то надо было овладеть языком власти. Мы в очередной раз являемся свидетелями тому, что язык - это власть. Мы сталкиваемся с феноменом завороженности языком идеологии, что подтверждает мысль Р. Барта: мифологии, безусловно, находятся в согласии с миром и миф - это желание37.

У каждого из тех молодых людей - бывших крестьян, о которых здесь идет речь, был свой роман со "священными текстами". Они чувствовали, что эти тексты ставка, которую можно было сделать в социальной игре. Вот отрывок из воспоминаний: «Выходя из класса на перемену, преподаватель толстую книгу оставил на столе. Вместе с другими я подошел и потрогал эту книгу, на обложке которой было написано: Карл Маркс "Капитал"». Далее он продолжает: «Сколько-либо помню "Капитал" я не читал, ни тогда, ни после. В памяти у меня сохранена лишь двадцать четвертая глава "Капитала" - первоначальное накопление. Я после Губсовпартшколы не однажды в жизни читал и перечитывал эту главу "Капитала" и не по какой-нибудь необходимости, или исполняемой должности, а исключительно из любви к поэзии»38. Действительно, тот факт, что подмышкой Маркса носили, но все же прочитать не сумели или не дочитали, свидетельствует как о непреодоленных трудностях вхождения в мир письма, так и о социально-прагматическом отношении к Имени и Книге, содержащей священный текст.

Итак, с одной стороны, тексты вождей - святыня, с другой, эта самая святыня используется для реализации жизненных цепей, ради исполнения желания, сопряженного, естественно, с удовольствием. Приведу лишь два из длинного ряда примеров совмещения в одном отрывке "знаков успеха" и сообщения о попытках чтения идеологических текстов: "...купил себе мандолину. Вторая вещь, которую я купил за свои собственные деньги, добытые трудом. Первая вещь были часы купленные в июне 1932 года. Отпуск погулял с ними с форсом. Ну пора спать. Зачитался газетами. Сегодня интересный доклад Мануилъского о XII пленуме ИККИ. Легко и захватывающе читается"39. Еще один отрывок: "Вчера в связи с 50-летием смерти Карла Маркса в библиотеке Ленина была лекция из Комакадемии о его деятельности. Я присутствовал. Не так уж речь как замечательный читальный зал.

Большой, чистый уютный, и вообще культурный"39. Что интересует его больше юбилей Маркса или возможность побыть в "культурности" чистого и уютного зала?

Зала, который был так не похож на собственное его жилище и от пребывания в котором он явно получал удовольствие? "Сегодня был в парке Тимирязевской академии. Много студентов занимается в саду, уютными группами. Завидую. Хоть бы познакомиться с какими-нибудь учениками, полит-работниками, попросить у них помочи, поддержки, советов в учебе. Самому изучать Маркса трудновато, и кто его знает может я высоко взялся, может нада было раньше взяться за чтонибудь (придварителъно) легче. Может только время даром тратю... А все таки рано, поздно, а взяться надо. Как я необращаю внимание на знаки препинания"*0.

Позднее пишущий дневник сделал запись о миллионах, которым "хочется хорошей жизни, только хорошей культурной жизни и которых никакие идеи не интересуют кроме разве научных" (запись от 7 октября 1938 г.)41.

Итак, они хотели "культурной жизни", но играли в слова, занимались общественной работой, которая тоже тесно была связана с этой игрой, ибо требовала письменной фиксации результатов. В том же дневнике удалось обнаружить глубоко симптоматичное высказывание. "В последнее время на общественную работу я стал смотреть не как карьеризм, а как систему как составную участь моего тела, моего существования как на хлеб который необходим для того, чтобы существовать..."

(8 июня 1933)41. Метафоры хлеба и тела симптоматичны. Желая продолжить существование, они причащались к общественной работе.

Авторы прочитанных мною текстов старались "вписаться", и они же попадали в ловушку, в которую заводил инстинкт, этот "старый обманщик" (Б. Пастернак), и из которой выбирался далеко не каждый. Разобраться было трудно. Дело не только в том, что предметом номер один во всех "программах" и "кратких курсах" была "история классовой борьбы" это отнюдь не метафора. Вот перечень предметов, которые один из молодых людей изучал в техникуме в начале ЗО-х: история классовой борьбы, экономическая география, родной язык, математика, основы индустрии и химии, естествознание и сельское хозяйство, педагогика, педология, ИЗО, пение и музыка, физкультура и военное дело42. Это им целенаправленно вкладывали. Но и тогда, когда они вопрошали общество помимо рамок школьных и прочих программ, общество отвечало им все на том же языке.

В довоенные годы в моде была графология. Порой на консультацию у графолога тратились последние деньги: "И сегодня отдал до последней копейки, не оставив ни гроша на обед" (15 марта 1933 г.)43. Молодой человек, желая узнать правду о себе, получал ответ от графолога на "языке эпохи": «...я получил ответ от Зуева-Инсарова {самый известный тогдашний графолог. - Н.К.). Незнаю почему, но я кажется поверил всему тому, о чем он написал. Например, интиресная есть одна фраза по которой опытный человек может определить мое прошлое. Он говорит, чо я "рано идиологически вышел под влиянием родных" и правильно... В тоже время он говорит что миропонимание мое материалистическое.. что я умею создавать себе авторитет и "похарактеру всякая общественная работа"» (19 марта 1933 г.)43. Так из желающих только проскользнуть они превращались в тех, кто не только воспроизводил социальные отношения, но и творил их.

Что же касается "прецедентных текстов", то, очевидно, не произведения классиков выступали в роли таковых. Их хотели читать, но не читали. Пожалуй, читаемым текстом, который мог бы претендовать на статус такового, был текст "Краткого курса истории ВКП(б)".

Как же трактовать противоречивое впечатление от прочитанных материалов, от "использования" священных имен и текстов? С одной стороны, почти каждый из пишущих самим актом писания вписывает себя в существующий символический порядок, в иерархию, "отмечается", маркирует себя, подтверждает свое присутствие.

Демонстрирует, что он на крючке у власти, что его маленький текст - только фрагмент Большого текста, написанного властью. Сумма написанного есть общее письмо о чем-то. В этом общем письме кристаллизована власть, нормы этого письма лежат не в языковом поле, но в поле власти. Субъект письма отсутствует, и речь идет о коллективном сцеплении высказываний (М. Бахтин). Написанное отдельными людьми определяется коллективной речью, тем, что лежит вне лингвистического поля. Письмо - социальная технология власти: и правила письма, и "слова", которыми человек пишет, не им заданы. Письмо "маленького человека" всегда игра на чужом поле. Тексты оставляют стойкое впечатление, что процесс писания осуществляется строго в рамках общественно-политического дискурса подобно тому, как человек идет по своим делам, но идет по улице, направление которой не сам определил.

Пользуясь готовыми клише, он играет в чужую властную игру. Все это так, да вот играет он как-то очень по-своему.

Здесь-то и возникает "с другой стороны". Играя по правилам, налагаемым господствующим властным порядком, и не меняя этих правил, играющие, они же пишущие, влияют на результат игры. По словам исследователя повседневной жизни как практики М. де Серто, громогласному и бросающемуся в глаза производству соответствует другое производство, называемое "потреблением". Это производство, скрытое в потреблении, присваивание чужого пространства и чужой собственности44.

Способ писания на господствующем языке тому свидетельство. Пишущий присваивает чужой язык и распоряжается им по-своему. Безмолвные технологии переопределяют или "замыкают" институциональные усилия. Сопротивление "доминируемых" вносит свой вклад в установление существующего порядка. Результат не совпадает с тем, что планирует власть. Это сопротивление может быть немым, но оно же обнаруживается и в практиках письма и наррации. Более того, следы голоса обнаруживаются, как правило, только в попытках письма.

Значимость этих языковых игр трудно приуменьшить. Конечно, посредством символических словесных игр реализовался дискурс власти. Но именно в результате игры складывались риторические коды как общественные правила говорения, формы повествования и речи45. Создавался социальный (социоисторический) код как система правил высказывания об обществе и о самих себе, система именования, почва для взаимопонимания между иначе разобщенными индивидами. Возникала общественная связь, на которой держалось советское общество. Общим языком пользовались все, даже те кто был "не согласен"; тем самым несогласный включался в систему. Советское общество часто называют обществом идей, Но оно, скорее, было обществом слов и игры в слова.

ПОБЕДИТЕЛИ И ПРОИГРАВШИЕ

Результаты словесных игр с антропологической точки зрения были разными.

Победители - те, кто избежал смерти, кто вписался в общество, кто сделал советскую карьеру - не так уж важно, в какой профессиональной области, часто виртуозно владели идеологическим языком, как бы подтверждая мысль А. Платонова, что реально существуют люди, "думающие и действующие в плане ортодоксии, в плане оживленного плаката"46. Эти люди вроде бы только надели маску, но маска срослась с лицом, превратилась в конечном состояние. (По словам Э. Канетти, "маска благодаря своей неподвижности отличается от остальных конечных состояний превращения. На место никогда не успокаивающейся, вечно подвижной мимической игры выступает ее прямая противоположность — полная неподвижность и застылость... Маска ясна, она выражает нечто вполне определенное, не больше и не меньше. Маска неподвижна, это определенность, которая не меняется"47.) Этот тип человека хорошо знаком нам, чья родина - СССР.

Человек порывал с прошлым ради сохранения жизни и поиска новой идентичности, он начинал играть новую роль, но вся сущность его сводилась к этой роли. За пределами роли как бы ничего и нет, пустота. Характеризуя этих людей, трудно говорить о субъектности, о личностной идентичности - и это при том, что люди писали истории собственной жизни, вели дневники. Они люди, а не автоматы, но они бессубъектны, хотя явно обладают биографической идентичностью. Словом, здесь встает важнейшая для антропологии XX в. - социальной, культурной, философской

- проблема бессубъектного человека. Возникает соблазн употреблять спасительную приставку "квази" — "квазисубъектность", однако на деле она не спасает. Более того, это соблазн "окончательного решения" в то время, как вопросы только заданы, а ответ предстоит еще искать.

Изученные записки свидетельствуют порою о сосуществовании у одного и того же человека двух языковых регистров. Один, регистр официального языка, как бы встроен в тело живого человека, включается в нужный момент и отрабатывает свою программу. Язык, как в газете, пусть не в "Правде", но в районной, куда сами они, кстати, часто пописывали. Другой регистр - для себя. Здесь уже - и сомнения, и робость, и отступления от нормативного литературного языка, словом, след голоса.

У этих людей "крики души", стихи и письма к возлюбленным, соседствуют обычно с чем-либо, вроде цитат из В.И. Ленина. У одного из наших героев была сломана правая рука, но он умудрялся писать левой — опять-таки "о борьбе за жизнь", о "войне в современных условиях", выписывать из В.И. Ленина о профсоюзах, об "отрядах рабочего класса".

Речь их, как правило, предельно клиширована. "Свежим" человеком, каковым и являлся крестьянин, только переставший быть таковым, языковые клише воспринимаются как открытия. Их клише - из языка политических брошюр и Краткого курса. Они вошли в их плоть и кровь. Собственная жизнь втискивается в рамки идеологического языка. Они пишут о своей единственной и неповторимой жизни, переживая при этом очень сильно, а из-под пера выливается: "Годы первых пятилеток явились величайшим событием в жизни советского народа. За короткое время была создана индустриальная база страны, проведена массовая коллективизация сельского хозяйства... Строительство социализма направило по другому пути развитие экономики страны... В 1929 году вступила в свои права массовая коллективизация в сельском хозяйстве и это коренным образом изменило личную жизнь крестьян, в том числе и мою"48. Вот она, маска, которую от лица не оторвешь...

Люди, только что вышедшие из крестьян, видятся типологически схожими.

Действительно, сначала они все хотят одного и того же - продолжить существование, выжить, избежать смерти, вписаться в общество. Но в дальнейшем пути их могут достаточно радикально разойтись. У "машинообразных" удачников повседневность прерывиста. Старая жизнь осталась позади, они живут жизнью новой.

Были, однако, и другие варианты. Молодые люди хотели того же, что и все, но потерпели неудачу. Юношу, на дневнике которого в основном построена эта часть работы, все время разоблачают, все время обвиняют в том, что он скрывает свое прошлое. Его то соблазняют, то отталкивают. Он верит в судьбу и в свою звезду, но судьба играет с ним, как кошка с мышью. То он поступает в институт, то его оттуда гонят как сына раскулаченного. Это делает НКВД, предлагая ему послужить поусерднее дабы искупить прошлое, которое он сам считает "грязным". Дело в том, что на ГПУ он уже работал, но усердия прилагал недостаточно. Он стал выполнять эти обременительные для себя обязанности с 1932 г. Вообще-то он жаждал "учиться по политэкономии с добавочным материалом — Маркса, Ленина", желая сделать ставку "на Маркса". Испытывая чувство вины и опасаясь "обратного превращения", он соглашается на "секретную работу": "Еще учась в ФЗУ начинаю работать информатором в ГПУ... Идеш на свидание и ожидаеш что тебе скажут почему скрыл свое прошлое передадут дело на производство выгонят исключат уничтожат"49. В вузе, куда он в конце концов поступил, обнаруживается, что он из раскулаченных его исключают из института и из комсомола, а НКВД грозит полным разоблачением.

Его как бы в прошлое заталкивают, не дают с ним расстаться. На первых этапах жизни в Москве - а именно туда убежал он с Украины - он всячески пытается преобразиться. Правда, уже на этом этапе характеризует свою жизнь как "опыт нелегального существования". Здесь важно подчеркнуть, что уже тогда он сознает собственную "невписанность" в роль, неидентичность себя самого роли (или ролям).

Он раздваивается.

Раздвоение и одиночество переносятся тяжело: "портится психология". "В последнее время я замечаю, что образ мыслей моих слишком далеко заходит. Слишком реально гляжу на жизнь. У меня по часам портится психология. Я слишком прозорлив и очень много вижу всяких недостатков большого пошиба, которые мне видать бы не следовало. Со своими взглядами я одинок... Постепенно я отрываюсь отщепениваюсь"50 (NB - опять языковые клише: "отщепенец", "перерожденец").

Его диспозиция дает новый угол зрения, он начинает замечать то, чего раньше не видел. По дневнику видно, как он растет, возникает то, что можно обозначить и как субъектность: " Что-то неладное творится или незнаю. Скудно. Скучно. Даже вожди все были скучные. Правда улицы украшены были богато. Вот единственное достоинства. Ведь юбилей 15 лет. Это надо было превратить в могучее трескучее.

Немного зделанно. Перед октябрем на рынок {в магазин конечно) выкинули массу товаров - давали всего. А после октября сразу бац. Часть белого хлеба подменили на черный. Это начало. А что дальше!" (заметки по поводу празднования 7 ноября 1932 г.)51. В 1935 г. он уже пишет: "А вообще меня удивляет какое неспокойное положение в стране. Безконечные открытия разных вредительских групп, затем пошло партийных течений, уклонов, уклончиков... За всем следят ко всему придераются, не шелохнись, все делают по казенному. А если что беспощадно карают. Вся страна находится в ежовых рукавицах... Сегодня зашел в Украинскую библиотеку... Библиотека настолько была засорена (опять клише! - Н.К.), что сейчас списывают 213 литературы... Как беспощадны правящие люди над своими врагами. И это во всем мире"52. Будучи отверженным, он начинает познавать правила игры, обретает точку зрения, с которой можно смотреть и видеть: "Во всяком государственном правлении имеется определенная группа людей на которую опираются. Даже у нас наблюдая сейчас за государственным правлением опора делается на рабочий класс, а в политическом отношении опора делается на партийцев.

С ними ведется особая работа, их инструктируют секретными инструкциями...

И даже секретарь на предприятии имеет определенную группу на которую опирается... И в то же время рядовой партиец знает больше о секретах чем беспартийный. Интересно сегодня случайно узнал что собирается закрытое партсобрание где будут прорабатываться секретное письмо тов. Сталина, о котором беспартийные ничего не узнают, а если узнают значительно позже...

Интересно как делаются всякого рода политкампании, политические начинания, о которых говорят что якобы начали рабочие"52.

Свидетельство совершившегося превращения - разные средства идентификации.

Дневник начинается в 1931 г. с записей песен с "лебядкинскими" текстами, а кончается самоопределением через стихотворение Н.А. Некрасова "Родина", которое у него ассоциируется с воспоминаниями о местах детства.

Более того, когда одиночество достигает апогея, он обнаруживает новую группу идентификации: "Как много выходцев другого класса оказывается открывают.

Удивительно, что везде и всюду это оказываются хорошие люди, лучшие люди.

Егор раскулачен. Васька Егоров раскулачен, Щукин —раскулачен, Зенков - сын жандарма, Галя Дмитриева - кто б мог подумать, дочь торговца недавно вернувшегося из ссылки. И все они прекрасные, лучшие люди, прославленные герои труда. Интересный вывод нужно было сделать"52.

Каким образом обретается новая идентичность и возникают черты субъектности?

Раздвоение, деление жизни на "до" и "после" - значимая ступень складывания идентичности, типологически уже не принадлежащей традиционному обществу. В приведенных выше текстах из дневника внимание читателя обращалось на часто встречающиеся клише языка эпохи. Молодой человек осмысливает реальность посредством готовых дуальных оппозиций идеологического языка. Раздваиваясь, он подвергает эти оппозиции инверсии (те, кто по официальной номенклатуре являются (перерожденцами", подвергаются переназыванию, превращаясь в "прославленных героев труда" и проч.). Это - не свобода, но лишь призрак ее, ибо за пределы властного поля игра еще не выходит. Сам способ классификации определяется властью.

Автор дневника, конечно, портит игру власти, оборачивая ее в свою пользу, но не меняет правил, он еще в цепях. В противоположность удачникам, правда, он ощущает неуютность и крайнюю степень одиночества. Он издает безмолвные крики, свидетелем которых является лишь дневник, ощущает себя девиантом, бунтует, но в принципе остается только знаком и именем.

Свобода (в том числе свобода от языкового плена) начинает брезжить тогда, когда восстанавливается разорванная цепь повседневности, Когда он перестает отрекаться от себя самого, каким был раньше, от семьи, от предков. Именно тогда происходит преображение, в результате которого он получает награду, если, конечно, дар рефлексии можно счесть наградой. Во второй половине жизни, кстати, он пишет уже на литературном русском языке. Эта история жизни - а таких было немало - свидетельствует, что подчинение через овладение языком власти обладает и потенциалом освобождения от плена, который кажется абсолютным, Чтение "документов эпохи" рождает убеждение: для того чтобы крестьянин превратился в некрестьянина должно было случиться то, что с этими людьми случилось -или что-то подобное...

Чтение убеждает: те, кто не участвовал в языковых играх эпохи, не овладевал новым языком как символическим капиталом, оказывался привязанным к месту во всех смыслах, продолжая жизнь в том же социальном и физическом пространстве. Они не были в состоянии покинуть то место, где родились, даже переезжая, допустим, из деревни в ближайший рабочий поселок, не поднимались с нижних ступенек социальной иерархии53.

Наш главный герой, однако, уже не вмещается в роли, он превратился в человека, "который до конца невоплотим в существующую социально-историческую плоть", он уже "неадекватен своей судьбе и своему положению", он больше своей судьбы (или меньше своей человечности?) Он смутно ощущает, что "нет форм, которые могли бы до конца воплотить все его человеческие возможности и требования, в которых он мог бы исчерпывать себя весь до последнего слова"54. Его габитуе меняется. Глаза утрачивают крестьянскую непрозрачную эмалевость. Он знает о себе нечто, чего другие не способны знать. Во взоре появляется меланхолия, о чем свидетельствуют фотографии. Словом, результаты языковых социальных игр были разными. Одни получали в награду власть (пусть небольшой "кусочек"), другие - рефлексию. И те, и другие переставали быть крестьянами.

И опять вопрос - кем они все-таки стали - только ли люмпенами, маргиналами, зомби и т.д.? Сегодня то тут, то там разгораются споры, а был ли он, советский человек? Быть может, этот самый "советский человек" - старая идеологема наоборот? Действительно ли он уникален как антропологический тип?

Так или иначе мои герои с традиционным обществом расстались навсегда. Они вошли в новый мир, который суть "сложная комбинация школьного преподавания, корманных часов, газет, дождевых зонтиков, книг, канализации, политики и электрического освещения"55. Они сами обрели новый габитус, а дети их вписались в городскую цивилизацию окончательно и бесповоротно. Советский человек - человек не сельский. Хотя деревенское постоянство припоминается, реадаптируется, например, в современном дачно-садовом движении.

Пока является предметом дискуссии вопрос о характере советской цивилизации и о способах вписывания в нее. Раньше (в период господства классических методологий) полагали, что темы современности возникают прежде всего как результаты открытого процесса в экономике. Сегодня значительно больше внимания уделяется так называемым "вторичным" носителям - бюрократизации, образованию, идеологической и другим видам культурной, символической деятельности, словом, всему, что создает онтологические рамки повседневности. Отсюда - вся значимость для нашего анализа тех работ, где модерн рассматривается как мир письма, понятного в качестве визуальной практики (М. Фуко, М. де Серто и др.). Изученные материалы позволяют проследить, каким образом письмо в качестве средства контроля и самоконтроля выполняет существенные цивилизационные функции (как по отношению к индивиду, так и по отношению к обществу в целом). Письмо становится не только принципом социальной иерархизации и дифференциации, но условием выделения из массы новой социальной группы (страты) советского среднего класса. Нормативный идеологический язык - его социолект.

Записки бывших крестьян позволяют проследить сам процесс превращения человека традиционного в человека современного. В крестьянских обществах онтологические рамки повседневности задаются традицией: крестьянин знает, что ему делать, как поступить, путь его предопределен. В большом обществе он принужден к выбору. Это уже новые онтологические метки. У человека архаического и традиционного нет биографии как последовательности жизненных событий, есть некая цепочка локусов, соответствующая возможному маршруту путешествия между двумя точками, набор топиков. Теперь то, что раньше воспринималось как сила судьбы, как от века заданный обычай, стало ощущаться как несправедливые обстоятельства, которые надо изменить, которые могут быть изменены самим человеком. Тем более, что последнее ежедневно и ежечасно твердила машина пропаганды. Это важный момент, касающийся запуска модернизационных процессов.

"Я" начинает осмысливать себя в терминах автобиографии. Возникает то, что называют "Я"-проектом, за который вроде бы сам индивид отвечает. Это осуществление целостного, постоянно корректируемого биографического повествования в контексте поливариантного выбора. Человек оказывается способным возвращаться в прошлое, заглядывать в будущее. Именно жизненный цикл, а не события внешнего мира выступают доминантой траектории "Я". На целостность связанного биографического повествования опирается ценность самоидентичности. Идет постоянный диалог со временем. Происходит выделение личного времени в общественном и, одновременно, вписывание личного времени в общественное.

Человеческие документы содержат множество свидетельств тому, как личным событием становились то статья Сталина "Головокружение от успехов", то постановление 34-го года о том, что человек, пять лет честно проработавший т.е. занимающийся общественно-полезным трудом, восстанавливается в избирательных правах, что не могут быть лишены прав члены их семей. Эти "судьбоносные" статьи и постановления бережно сохранялись и хранятся до сих пор в семейных архивах. Сам факт появления тех биографических нарративов, на которых построена работа, ассоциируется с непрерывностью самотождественного "Я", которое постоянно присутствует в повествовании. Автобиография составляет ядро самоидентичности в условиях современной социальной жизни.

Представление о "Я" как рефлексивном проекте возникает далеко не у всех.

Случай автора дневника, который цитировался выше, не так уж типичен. Чаще биографическая идентификация вырабатывалась через другие техники: обучение заполнению личного листка по учету кадров, рассказывание автобиографии при приеме в комсомол и в партию, "экзорцистские" техники чисток. Так или иначе сам способ биографической идентификации складывался. Само наличие биографических записей - свидетельство если не субъективирования и индивидуализации, то индивидности.

Понятно, что искони кем-то управляемые, крестьяне в принципе не знакомы с функуционированием государства как сложного механизма. Они воспринимают его либо как чудовище, либо как большую семью, которая выполняет страхующие функции. Начиная жить жизнью большого общества, они понимают и не понимают, а чаще не подозревают. Они наивны и невинны, и вменить им вину невозможно. Они попадаются в ловушки. Желаемое состояние, с одной стороны, манило, с другой, порождало тревоги. Эти последние - тревоги современности.

Недаром люди готовы были все простить государству в любой подходящий момент. Моменты восстановления попранной чести (отмена раскулачивания, возвращение отобранных избирательных прав, получение паспорта, проскальзывание на рабфак и тем более в вуз) для многих, вероятно, были переломными моментами в жизни, начиная с которых они, благородные, служили этому государству с разной степенью рвения, воспроизводили общество.

Представляется, что интерпретация в антропологическом ключе может внести скромный вклад в кажущиеся уже нескончаемыми дискуссии об итогах советского периода и об отношении этих итогов и результатов к вхождению в современность. Во всяком случае советское общество уже не может видиться мертвым царством, пространством не-жизни. Оно заряжено потенциями, альтернативами, мощной витальностью. Люди поколения, о котором идет речь, еще живут среди нас. Их дети и внуки - уже другие, у них новые желания, они живут в новых обстоятельствах и сами их творят. Но они - наследники.

ПРИМЕЧАНИЯ

См.: Бурдье П. Начала. М., 1994. С. 199-200.

ЦДНА. Ф. 306.

См.: Караулов ЮН Русский язык и языковая личность. М., 1987. С. 216.

См.: Советский простой человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х. М.. 1993. С. lf7 1 " По Аристотелю метафора - "перенесенное слово", "несвойственное имя". См.: Аристон. п. ('оир. соч. в 4-х т. Т. 4. М, 1984. С. 669.

Барт Р. Избр. работы. М., 1989. С. 127.

ЦДНА. Ф. 330.

ЦДНА. Ф. 30. Оп. 1. Ев.хр. 12.

Там же. Ед. хр. 11.

Там же. Ев. хр. 17.

ЦДНА. Ф. 306.

ЦДНА. Ф. Ед. хр. 12.

См.: De Certeau M. The Practice of Everyday Life. Berkeley; Los Angeles; London, 1988. P. Xl-XII, 14-15.

"В риторике... отражается универсальный принцип как индивидуального.так и коллективного сознания (культуры)". См.: Лотман И.) М. Риторика //Лотман Ю М. Избр. статьи в 3-х т. Т. 1. Таллинн, 1992.

С. 178.

Платонов А. "На краю собственного безмолвия". Заметки к роману "Счастливая Москва" // Новый мир.

1991. №9. С. 58-59.

Канетти Э. Цит. соч. С. 492-493.

ЦДНА. Ф. 306.

ЦДНА. Ф. 30. Ед. хр. 11.

Там же. Ед. хр. 15.

Там же. Ед. хр. 11.

Там же. Ед. хр. 15.

Симптоматичны в этом отношении записки бывшей крестьянки, женщины с пятью классами образования, переехавшей в шахтерский поселок. Она не просто пишет свои заметки на нелитературном языке, она не в состоянии выстроить нарратив в соответствии с линейным временем.

См.: ЦДНА. Ф. 115.

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975. С. 480.

Ламбарт В. Пролетариат. СПб., 1907. С. 10-11.



Похожие работы:

«Министерство спорта и туризма Республики Беларусь Учреждение образования «Белорусский государственный университет физической культуры»НАУЧНОЕ ОБОСНОВАНИЕ ФИЗИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ, СПОРТИВНОЙ ТРЕНИРОВКИ И ПОДГОТОВКИ КАДРОВ ПО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ И СПОРТУ Материалы Международной научно-практической конференции (Минск, 8–10 ап...»

«УКД: 801.6:159.9 МЕТОДИКА ИССЛЕДОВАНИЯ ПОНИМАНИЯ ЭТНОКУЛЬТУРНОГО ТЕКСТА Е.А. Галкина ассистент кафедры иностранных языков email: e.starodubtseva@mail.ru Курский государственный университет В статье рассматриваются различные методики исследования понимания текста и описы...»

«Общие положения Основная образовательная программа начального общего образования (далее ООП НОО) Муниципального автономного образовательного учреждения культуры общеобразовательного учреждения «Гимн...»

«С. М. Козлова Алтайский государственный университет Эстетика пиршественного нарратива в классической традиции и современной литературной версии Аннотация: В статье рассматриваются структура и семантика нарратива пира в классической (Платон, Петроний) и современной (В.Сорокин) литературе....»

«Визуальная коммуникация в городском пространстве Новосибирска: дифференциация и восприятие Калашникова К. Научный руководитель – канд. социол. наук Мосиенко Н. Л. Актуальност...»

««ЛКБ» 1. 2008 г. Литературно-художественный и общественно-политический журнал МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ И ИНФОРМАЦИОННЫХ Учредители: КОММУНИКАЦИЙ КБР СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ КБР Главный редактор ХАСАН ТХАЗЕПЛОВ Редакционная коллегия: Общественный совет: Руслан Ацканов Борис Зумакулов Анатолий Бицуев (председател...»

«УДК: 81 КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ КАК МЕТОД ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ Е.В. Палеева Аспирант кафедры иностранных языков, ассистент кафедры перевода и межкультурной коммуникации e-mail: elenapaleeva@mail.ru Курский государственный университет В статье...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.