WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

«С.М.Козлова Славянский модус воли в повести Н.Гоголя «Тарас Бульба» и в романе В.Шукшина «Я пришел дать вам волю»1 К проблеме воли в творчестве В.М.Шукшина, ...»

Опубликована: Н.В.Гоголь и славянский мир. Вып. 3. Томск, 2010. С.372-383

С.М.Козлова

Славянский модус воли в повести Н.Гоголя «Тарас Бульба»

и в романе В.Шукшина «Я пришел дать вам волю»1

К проблеме воли в творчестве В.М.Шукшина, принципиальной для писателя, так

или иначе обращались отечественные и зарубежные исследователи, пытаясь решать ее в

социальном (Л.Аннинский, В.Горн), национально-историческом (Е.Черносвитов, В.Сигов,

Е.Вертлиб), экзистенциальном (Дж. Гивенс, Т.Рыбальченко), интертекстуальном и психоаналитическом (А.Куляпин) ключе. Предметом нашего интереса стал нарратив воли в прозе Шукшина, выявляемый в настойчивой повторяемости его структурных элементов, независимо от жанра произведения: рассказы «Сураз», «Степка», киноповесть «Калина красная», роман «Я пришел дать вам волю». Причем, формула нарратива воли обозначена самим писателем в словах героя «Калины красной» Егора Прокудина: «Если бы я жил три жизни, я бы одну просидел в тюрьме, другую – отдал тебе, а третью прожил бы сам – как хочу»2. Та же нарративная схема, только в обратном порядке, отмечена в семантике названий трех частей романа о Разине: «Вольные казаки», «Мститесь, братья!», «Казнь». И собственно, по той же схеме строится повесть Гоголя «Тарас Бульба». Параллели совершенно очевидны, но едва ли можно объяснить их только заимствованиями. Более вероятным представляется некий общий источник традиции героического эпоса. При этом, как показывает сравнительно-типологический анализ, для славянского героического эпоса западные влияния со стороны античного – гомеровского, или средневекового – рыцарского, или переселенческого германо-скандинавского эпоса имели не столь существенное и более внешнее значение.


В большей степени ядро славянского героического нарратива восходит к древнему ближневосточному – шумеровавилонскому и семитскому – библейскому – эпосу, в котором отчетливо определяются сюжетные константы и идеологемы, существенно отличающие его от греко-римской и средневековой западноевропейской традиций. И наиболее значимым семантическим дифференциалом оказывается идеологема воли. В западноевропейском эпосе, если герой не пленен врагами, не заточен в темницу, пещеру, не продан в рабство, он никак не ощущает своей волевой субстанции и, если ищет воли, то чужой, вопрошая оракулов, отдаваясь во власть богов, короля, суверена. Повествование не содержит рефлексии нарратора по этому поводу, достаточно рационально объясняющего мотивы поступков и переживаний героя. Напротив, сказание о Гильгамеше начинается именно с такого рода рефлексии: у повествователя одновременно вызывает восторг и беспокойство некий избыток жизненной силы героя, провоцирующий его на бессмысленное, расточительное Работа выполнена при финансовой поддержке Федерального агенства по образованию: аналитическая ведомственная программа «Развитие научного потенциала высшей школы»

Шукшин В. Калина красная. /Василий Шукшин. Киноповести. – М.:Искусство, 1991. – с.294.

и разрушительное своеволие: «Буйный муж …буйствует плотью:/ Отцу не оставит сына!/ Матери не оставит девы, … суженой мужа,/ Мужу – жены»3. В.Афанасьева в своем комментарии к сказанию о Гильгамеше описала движение мотива о буйствующих богатырях, которые не знают, куда силу девать, в восточной ветви героического эпоса, в том числе, славянского: «Вспомним юность Давида Солунского, или Амирана с его братьями, или Василия Буслаева, которые калечили своих сверстников: «кого дернет за праву ручушку, оторвет у того праву ручушку, кого дернет за леву ноженьку, оторвет у того леву ноженьку» и т.п.»4 Продолжая этот ряд, находим редуцированную версию подобного зачина в «Тарасе Бульбе» - битва отца с сыном, удалые потехи братьев в Запорожской Сечи – и далее у Шукшина в жесткой фактографической форме – рассказ о Степане Разине, который в юности по дороге на богомолье совершает бессмысленное – по ту сторону добра и зла – убийство старика и его невестки, давших ему крышу и хлеб.

Нечеловеческое своеволие, избывающее безмерные силы, в древнем восточном эпосе является признаком божественного происхождения героя. Так же как в ветхозаветной книге Иова провал телеологического принципа творений Бога, начиная с первотворения, обретает значение волевого абсолюта. Никакие творения или деяния Бога, в которых можно усмотреть цель и смысл, не могут убедить Иова в абсолютной и потому непререкаемой воле Господа. И молнию, и гром, и снег, и град, и осла, и павлина можно объяснить как божественное благо или кару, но невозможно объяснить, зачем создан бегемот, для чего предназначены колоссальные масса и силы океанского левиафана. Абсолютное своеволие в сотворении этих чудовищ как игра избыточных жизнетворческих сил оказывается решающим аргументом библейской теодицеи. Именно эта парадоксальная логика книги Иова стала предметом духовных и ученых од славянина М.Ломоносова; для него даже свет, который он может объяснить химическими процессами в недрах солнца, не является знаком Божьего величия, но перед «бегемотом» и «левиафаном» он, подобно Иову, склоняет смиренно голову.

Прямым аналогом библейского левиафана как проявления абсолютной, вне принципа целеполагания воли, в которой герой пытается сравняться с Богом, является в русском героическом эпосе образ богатыря Святогора в его архаической версии, не связанной с циклом о Микуле Селяниновиче.

–  –  –

Литература Шумера и Вавилонии: «О все видавшем» со слов Син-леке-уннинии, заклинателя. Перевод И.Дьяконова.//Поэзия и проза Древнего Востока..Библиотека всемирной литературы.. Серия первая. – Работа выполнена при финансовой поддержке Федерального агенства по образованию: аналитическая ведомственная программа «Развитие научного потенциала высшей школы»: М.:Худ. Лит., 1973. С.167.

Афанасьева В. Литература Шумера и Вавилона. // Там же. С.125 Поднять ему сотворенную Богом землю не удалось, но образ его освящен народом (Святогор) самим этим божественно бесцельным своеволием. Так же, как в повести Гоголя эквивалентная «левиафану» «пышная фигура» запорожца, «спавшего на самой середине дороги, раскинув руки и ноги»5, стала первым знаком, освящающим казачью вольницу Сечи.

В испанской «Песне о Сиде»6 герой, изгнанный королем из пределов родной страны, обретает, по сути, ту волю, которую искал беглый люд на Сечи.

Сид ведет свою вольную дружину в грабительский поход, имея в виду вполне конкретные цели и задачи:

добыча средств для собственной жизни, для содержания дружины и оставшейся на родине семьи и – главное – для того, чтобы богатыми дарами заслужить вновь доверие суверена, служить его чести и славе. Конфессиональный мотив похода на мавров является чисто внешним поводом, идеологически оправдывающим военные действия Сида. Тарасу Бульбе, поднимающему Сечь в поход, тоже все равно, идти ли «в Турещину», или «в Татарву», или «на ляхов». Но в отличие от Сида, у него нет и никакой другой цели, кроме как дать выход избытку молодой немереной силы, играющей «в жилочках» его сыновей.

Желанию Тараса есть препятствие: казаки обещали султану мир, в чем клялись ему своей верой. Первый кошевой не хочет нарушать клятвы, но и второй, избранный по воле Тараса казаками, принародно заявляет: «…войны не можно начать. Рыцарская честь не велит». Однако для славянина превыше и «рыцарской чести», и «своей веры» – своя воля, утверждаемая всем казацким миром, которой и подчиняется атаман: «Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по писанью известно, что глас народа – глас божий». То есть снова имеет место освящение коллективного своеволия. Собственно в той же модальности и Шукшин представляет волю Разина, отправляющегося «шарпать» персов вопреки царскому миру с персидским шахом, не имея при этом другой цели, как дать возможность «разгуляться вольным казакам», или объясняющего свой замысел «тряхануть» боярскую Русь: «Наша сила ишо не вся тут.…Она вся на Дону. Туда нонче из Руси нашугало темные тыщи – голод там… Вот сила-то! А куда ее? Зря что ль ей пропадать?»7 (103).

Другим выражением неограниченной ничем и никем воли, то есть, по сути, божественной, являются праздность и праздник, колоритные описания которых в восточном героическом эпосе занимают обязательное и весьма значительное место, какого не знают западноевропейские поэмы. Это полная свобода от трудовых, хозяйственных, семейных забот в соединении не только с утехами плоти, но и души, не позволяющими празднику превратиться в дикую оргию. В сказании о Гильгамеше блудница, желая облагородить степного дикаря Энкиду, зовет его в город вечного праздника: «Пойдем же, Энкиду, в Урук…/Где гордятся люди царственным платьем,/ Что Гоголь Н.В. Тарас Бульба. //Н.В.Гоголь. Собрание сочинений в 6 тт. Т.2. Миргород. М.:Худ.лит., 1959. С.61.





Далее в круглых скобках.

Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. Библиотека всемирной литературы. Серия 1. – М.: Худ.лит.,1976. С.259-363 Шукшин В.М.Я пришел дать вам волю. Роман. Барнаул: Алт. кн. Изд., 1984. Станицы издания указываются в круглых скобках.

ни день, то они справляют праздник,/ Где кимвалов и арф раздаются звуки» 8. Она учит его есть вволю хлеб и пить секиру – «и вот взыграла душа его, разгулялась,/ его сердце веселилось – лицо сияло»9 В русском богатырском эпосе праздничные пиршества могут и завершать боевые подвиги героев, и зачинать их, перерастая в драку, кулачный бой, войну, которые, в свою очередь, описываются в терминах праздника: разгуляться, погулять, потешиться. И в тех же эмотивах, в той же риторике живописует Гоголь праздность запорожцев как вечный и гармонический пир богов в их абсолютной вольности: «Все прочее время отдавалось гульбе – признаку широкого размета душевной воли»; всякий «плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле … таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей…»; «веселость была полна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек» (54). Живые смешные или страшные рассказы, песни, пляски украшали «общее пиршество, имевшее в себе что-то околдовывающее» (там же). «Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя» (54) – это была «жизнь во всем разгуле» (55). И так же, как в былинах, праздничное пиршество переходит в кровавый пир битвы: «Казалось больше пировали они, чем совершали поход свой»(71). И у Шукшина буйные праздники разинской «ватаги» сохраняют гармонию телесно-физической и духовной «веселости», которая находит выражение в театрализованных действах, ритуализованных кощунствах, песнях и плясках. Причем, и у него граница между пиршественным загулом и разгулом жестоких расправ, между праздником и войной против власти почти неуловима: акция сожжения государственных бумаг описывается Шукшиным как праздничный ритуал, сопровождаемый экстатической пляской, и кровь проливают казаки, как «красное вино страшенной гульбы» (154) Абсолютная свобода праздности содержит в себе тот же избыток, это тот же левиафан, которому неизвестно на что даны колоссальные силы. Праздничный избыток неизменно оборачивается тяжелым бременем и ищет исхода. Энкиду, пребывающий в праздном веселье, наконец, «вещает Гильгамешу: «Вопли, друг мой, разрывают мое горло»/ Без дела сижу – пропадает сила!»10 «Как не можно! – вопит Тарас Бульба. – Так стало быть, следует, чтобы пропадала даром казацкая сила? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем?» (58). В своем исходе этот избыток слепой необузданной силы проявляет себя в свирепой жестокости, которую ни Гоголь, ни Шукшин не могут объяснить ничем другим, кроме как «свирепостью века».

Еще одна особенность, составляющая постоянный лейтмотив, организующий движение нарратива воли в восточном героическом эпосе – это побратимство. Герой восточного эпоса, напрочь порывая семейно-родовые связи, в то же время налагает на себя узы товарищества. И в этом тематическом поле модус своеволия безусловно уступает модальности долженствования. Побратимство в славянском эпосе имеет общие корни с западноевропейской эпической традицией, обусловленные реальными Литература Шумера и Вавилонии… С.170 Там же. С.173 Литература Шумера и Вавилона… С.175.

историческими обстоятельствами: длительные военные походы, исключение женщины из гражданской, общественной жизни, монашество, рыцарские братства, ордена и пр. Но в западноевропейском эпосе, начиная с Гомера, мужское содружество и подвижничество неизменно освящены в идеале женским началом – похищенной Еленой, верной Пенелопой, святыми девами, Прекрасной дамой. И межродственные распри в западной традиции, как правило, мотивированы наследственными, религиозными, любовными причинами. На Руси же, как пишет Гоголь в статье «Взгляд на составление Малороссии», «брани между родственниками, между родными братьями, между отцом и детьми»

рождали «ничтожные причины»: «Не ненависть, не сильная страсть воздымала их, – нет!

Брат брата резал за клочок земли или просто, чтобы показать удальство. Пример ужасный для народа!»11 Не женское начало, а побратимство оказывает облагораживающее, цивилизующее действие на своевольных героев восточного эпоса. Гильгамеш, для которого Энкиду «роднее родного брата», приобщает дикаря к культуре, развивает его душевные свойства, в свою очередь, Энкиду сдерживает, усмиряет буйство своего побратима, и вместе они, наконец, задаются целью, направляющей их праздное своеволие и силу на подвиги, приобретающие некий высокий сверхличный смысл.

Побратимы русского былинного эпоса «три богатыря», не знающие никакого другого родства, в своем единстве обретают социально-государственный статус стражей отечества. Добровольное, не насильственное, как в бурсе или в войске, товарищество у Гоголя и Шукшина образует из казачьей вольницы некое подобие законоправной республики: подчинение старшинам, недопустимость предательства, воровства среди своих, решающее значение воли «круга», которая в то же время оказывается и круговой порукой, разрешающей коллективное противоправное своеволие. В той же статье Гоголь, говоря о казачьем вольном обществе, сохранявшем «все те черты, которыми рисуют шайку разбойников», отмечает: «Но, бросивши взгляд глубже, можно было увидеть в нем зародыш политического тела, основание характерного народа, уже вначале имевшего цель – воевать с неверными и сохранять чистоту религии своей», – и тут же спешит отличить его от европейского «братства»: «Это, однако ж не были строгие рыцари католические: они не налагали на себя никаких обетов, никаких постов; не обуздывали себя воздержанием и умерщвлением плоти; были неукротимы, как их днепровские пороги, и в своих неистовых пиршествах и бражничестве позабывали весь мир»12 Из чувства товарищества, вытесняющего у славянина глубинные кровнородственные и личностные рефлексы, совершает Тарас Бульба сыноубийство. При этом герой Гоголя толкует побратимство как высшее, по сравнению с кровным родством, проявление человеческого духа, следуя христианской как ветхозаветной (жертвоприношение Авраама), так и новозаветной традиции (Христос и ученики, разрывающие семейные связи ради духовного братства): «Породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек». Но и Андрий в своем предательстве руководствуется тем же принципом, отказываясь от кровно-отеческих обязательств и следуя только зову «души»: «Что мне отец, товарищи и отчизна?.. Кто сказал, что моя Гоголь Н.В. Взгляд на составление Малороссии. /Н.В.Гоголь. Собр. Соч. в 6-и тт. Т.6. М., 1959. С.23.

Там же: с.30-31.

отчизна Украйна? Кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего» (92). Гоголь как будто обесценивает этот принцип воли, прямо соотнося слова Андрия с резонным возражением «жида» Янкеля Тарасу Бульбе: «За что же убить (Андрия – С.К.)? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешел» (выделено нами – С.К.) (98). При этом Гоголь невольно обнажает восточные – семитские– корни славянского модуса воли. Не потому ли, автор, разделяя в глубине своей славянской души этот пафос, изображает изменника в сияющем ореоле романтического безумца, гордого и непоколебимого в сознании своего права и воли. Не позорно, но с честью принимает Андрий свою смерть, уважая отцовское право и волю.

Но парадоксально, что законченная формула индивидуальной воли дана герою, в котором особенно живы «мирные славянские» (Гоголь) привязанности к родному дому, матери, женщине, что подспудно обнажает трудную и насильственную историю их разрушения.

Шукшин – «деревенщик», «почвенник» – представляет разрыв вольных казаков с родиной и родством как процесс вынужденный и мучительный: «Придет время, и для беглых, живы будут, домом станет тоже Дон Иванович… А пока снятся ночами далекие березки, темные крыши милых сердцу, родимых изб и…другое – кому что.

И щемит душа:

самая эта мучительная, самая неотступная любовь в человеке – память о родных местах.

Может она и слабеет потом, но уже в других – в детях» (131). Но измеряя славянское почвенничество требованиями «свободного духа», Шукшин утверждает иной идеал «русского»: «Как всякий русский, вполне свободный духом, Разин ценил людей безоглядных, тоже достаточно свободных, чтобы без сожаления и упрека все потерять в этой жизни, а вдвойне ценил, кому и терять-то нечего» (147) – (Ср. у Гоголя Андрий: «Нет у меня никого! Никого, никого! – повторил он тем же голосом и сопроводил тем движением руки, с каким упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное и невозможное для другого»(92)). Побратимство, товарищество замещает, вытесняет и в шукшинской казачьей утопии «мирные славянские» ценности. Только из чувства товарищества совершает Разин убийство персидской княжны. Причем, поступок Разина, следуя народной песенной легенде, представлен как нравственный императив.

Следует заметить, что и Гоголь, и Шукшин, наблюдая разрушение родства в среде вольных казаков, между тем, в качестве ведущих мотивов свирепости своих главных героев называют кровную месть, которая, в отличие от западной традиции, сохраняя свою древнюю силу, приобретает на славянской исторической почве характер все того же избыточного, безличного размаха мстительной воли как таковой. Ответ перед Тарасом Бульбой за казненного сына Остапа держат не конкретные лица, причастные к акту его пленения и казни, а вся панская Польша. То же и в романе Шукшина: мстительная ярость Степана Разина за казненного брата находит выход не в преследовании и убийстве непосредственного виновника смерти брата князя Долгорукого и его рода, а в войне против всей боярской Руси.

Наконец, из этого, по преимуществу, «дионисийского» духа воли, в противоположность западному аполлоническому началу, неизбежно, следуя логике Ницше, «рождается трагедия» как завершающая часть нарратива воли. Трагический модус становится ведущим в финале повести Гоголя, захватывая и пронизывая уже всю структуру нарратива у Шукшина. При этом трагический исход судьбы главного героя как выразителя славянского модуса воли, обусловлен в решающий момент и у Гоголя, и у Шукшина, не объективной неизбежностью роковых обстоятельств, а все тем же своеволием в его сугубо индивидуальном проявлении как собственный выбор, своя власть над собственной жизнью и смертью, свое «хотение»: «И пробились было уже козаки, и, может быть, еще послужили бы им верно быстрые кони, как вдруг среди самого бегу остановился Тарас и вскрикнул: «Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтоб и люлька досталась вражьим ляхам!» (Выделено нами – С.К.) (151). И у Шукшина Степан Разин идет на верную гибель, подчиняясь только внутреннему чистому волевому импульсу. Самый преданный в романе Шукшина соратник Разина Ларька пытается «понять» смысл, разумный мотив выбора атамана: «Для чего же? Не возьму, для чего к им ийтить?» – «Помрем по-людски…» – «Мне ишо рано,– Ларька решительно изготовился в душе; – … Зачем, батька?» Минуя разумные доводы, подтверждая безумный риск своего выбора, Разин апеллирует только к личной воле: «Казаки! Вы слыхали: в Кагальник пришел с войском Корней Яковлев. Их больше. Их много. Кто хочет ийтить со мной – пошли, кто хочет с Ларькой остаться, – я не неволю» ( выделено нами – С.К.)(367). Но не случайно за мгновенье до этого клича Разина Ларька испытывает смертельный страх, ожидая расправы атамана за выражение собственной воли. И не без оснований.

Шукшин в своем романе, подробно развертывая концепцию воли, не мог не столкнуться с проблемой нового времени, осмысляющей неизбежность противодействия воли Я и воли Другого как воли к власти. Степан Разин у Шукшина, толкуя волю как естественное право всякого человека: «У человека душа есть, а рази важно ей – войсковой я или не войсковой. Она небось и не знает про эти слова. Был бы я товарищ верный, да была бы… Да был бы я – вольный» (375). В то же время именно как войсковой он строит свои отношения с есаулами и казаками на принципах абсолютной власти, страха, крови: «Какую, однако, – восхищается повествователь, – надо нечеловеческую силу, чтобы вот так – ни на миг– не выпускать никого из-под своей воли» (124). Мало того, изначально воля в своем душевном проявлении подразумевает желание власти над другим. Так, в разгар праздника «не у одного Кондрата душа заходила, запросилась на волю. Охота стало как-нибудь вывихнуться, мощью своей устрашить – заорать, что ли, или одолеть кого-нибудь» (50). И здесь уж решает, кому быть вольным, тот, у кого больше «мощи». Так, постепенно, по ходу романа душевная субстанция воли подменяется предметной, как нечто внешнее и предлежащее человеку, что можно взять, отнять, добыть, дать только силой. «Бояре.., – с «накипевшей ненавистью» размышляет Разин. – Какую власть, какую волю на земле взяли! И не перечь им! И не прогневи!..» – и сам рубит насмерть своего же казака, нечаянно «прогневившего» его дурными вестями. «Воля – дело доброе! – громко сказал Степан. – Но ее же не дают, как алтын побирушке. За ее надо горло боярам рвать!» (125); «Убивать. Без крови ее не дают. Не я так завел» (191).

Но, подняв на кровь за волю несметные тысячи рабов, Разин в тот момент, когда понял, что против его «мощи» явилась большая «мощь», оставляет свое войско, спасаясь бегством. « А чего из этого вышло? – … сказать хотел Фрол. – А чего вышло? Я дал волю, убежденно сказал Степан. – Ты сам в цепях! Волю он дал… – Дал. Опять не поймешь»(379). В первом варианте публикации романа Разин пытается объяснить смысл данной им «воли»: «Не пропадет эта думка – про волю. Запомнют ее. Вот и – дал. Не теперь, после – умней станут…похрабрей маленько – возьмут». Но словно сознавая явную банальность такого «объяснения», в следующей редакции Шукшин снял его, придав некую загадочность, некую глубину неразрешенной, по сути, проблеме воли на крови.

Все эти и другие типологически сходные элементы, образующие метатекст нарратива воли ближневосточного и славянского вектора, в отличие от западноевропейского, представлены в то же время у Гоголя и Шукшина в разных культурно-исторических контекстах, определяющих авторские мотивации «странной славянской натуры». Гоголь толкует происхождение последней в соответствии с современными ему представлениями о формировании народов и наций в зависимости от географических, исторических, наследственных факторов. В программной по отношению к национальной концепции «Тараса Бульбы» статье «Взгляд на составление Малороссии»

Гоголь называет в числе последних, распространяя их и на Россию, во-первых, открытые пространства обитания, «беззащитные» перед набегами враждебных народов со всех четырех сторон света, не оставлявшими возможности для стабильного оседлого земледельческого образа жизни и цивилизованного развития. Во-вторых, многовековое татаро-монгольское нашествие, превратившее огромные пространства восточной Европы в «землю страха», отчаяния, бесконечной войны: «И вот выходцы вольные и невольные, бездомные, те, которым нечего было терять, которым жизнь – копейка, которых буйная воля не могла терпеть законов и власти, … составили целый народ, …превративший мирные славянские поколения в воинственные…»13 Следствием этих географических и исторических обстоятельств стало, в-третьих, «странное» смешение в характере нового народа «двух противоположных частей света, двух разнохарактерных стихий: европейская осторожность и азиатская беспечность, простодушие и хитрость, сильная деятельность и величайшая лень и нега, стремление к развитию и усовершенствованию – и между тем желание казаться пренебрегающим всякое совершенствование»14 Эти крайности славянского характера, в отличие от западноевропейского, отмечает, в первую очередь, и Шукшин. В рассказе «Наказ»(1972) герой Шукшина определяет немцев, почти по Ницше15, как «народ середины»: «Немца, его как с Гоголь Н.В. Взгляд на составление Малороссии. Указ изд. С.29 Там же. С.32.

Речь идет о трактате Ницше «По ту сторону добра и зла, где, сравнивая народы и отечества (Отдел 8), философ говорит о немцах как о «народе середины во всех смыслах»: Ницше Ф. Соч. в 2 т.. Т.2. М.: Мысль,

1990. С.363.

малолетства на середку нацелили, так он живет всю жизнь – посередке. Ни он тебе не напьется, хотя и выпьет, и песню даже затянут… Но до края он ни-когда не дойдет. Нет»16 Русский же мужик «середки в жизни не знает»: «Один всю жизнь груши околачивает, другой … до того вкалывает – ни глаз, ни рожи не видать» и не из корысти, «А,– говорит,

– больше не знаю, что делать, куда девать себя»17 В крупной исторической фигуре, олицетворяющей русскую волю, такой, как Степан Разин, Шукшин эти крайности соединяет, создавая характер странный, противоречивый, «разносимый страстями».

Изображая события более позднего, чем у Гоголя, исторического времени, Шукшин дает волевой комплекс славянской натуры как уже вполне сложившийся и выдвигает на первый план не исторические или географические факторы, сохраняющие и развивающие его, а социальные: усиление крепостного права, увеличение «тягла», злоупотребления крепнущей государственной бюрократии, порождающие отчаяние, ощущение бессмысленности труда, жажду «воли» в крестьянстве, обрекающие его на бегство, загул, грабеж как искаженные насилием формы воли.

Шукшин В.М.Наказ. /В.М.Шукшин. Рассказы. Барнаул: Алт. кн. изд. 1989. С.324.

Там же. С.324-25.





Похожие работы:

«ЗАВАРЗИНА ГАЛИНА АНАТОЛЬЕВНА РУССКАЯ ЛЕКСИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ: ИСТОРИЯ ФОРМИРОВАНИЯ И СОВРЕМЕННЫЕ ПРОЦЕССЫ РАЗВИТИЯ Специальность 10.02.01 — русский язык ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора филологических наук Научный консультант — доктор филол...»

«ШИЛИХИНА КСЕНИЯ МИХАЙЛОВНА ДИСКУРСИВНАЯ ПРАКТИКА ИРОНИИ: КОГНИТИВНЫЙ, СЕМАНТИЧЕСКИЙ И ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ Специальность 10.02.19 – Теория языка Диссертация на соискание ученой степени доктора филологических наук Научный...»

«Всероссийская олимпиада школьников по истории. Школьный этап. 9 класс. 2015г. Максимальное количество баллов – 100. Задание № 1. По какому принципу образованы ряды (максимальный балл за вс задание 3 балла) 1....»

«2 ОГЛАВЛЕНИЕ Введение Глава I. Научно-теоретические предпосылки исследования. 11 1.1. Краткий исторический обзор становления терминоведения. Направления терминоведческих исследований 1.2. Термин и терминология 1.3. Краткий обзор литературы в области исследования отраслевых терминологий Выводы к первой главе Глава II....»

«Федеральное агентство по образованию ГОУ ВПО «Алтайский государственный университет» Факультет социологии Кафедра социальной работы Т.В. Сиротина Психосоциальная помощь населению: Программа и методические рекомендации дл...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР Н А У Ч Н Ы Й С О В Е Т ПО ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ КОМИССИЯ К О М П Л Е К С Н О Г О ИЗУЧЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА ВНИИ И С К У С С Т В О З Н А Н И Я М И Н И С Т Е Р С Т В А К У Л Ь Т У Р Ы СССР психология ПРОЦЕССОВ ХУДО...»

«24: | JAFI Вы вошли как гость: Зарегистрироваться Связаться с нами Поиск. Главная О проекте Курс Еврейская история Курс Еврейская традиция Facebook Бар\бат-мицва Еврейские исторические личности Помощь Главная УРОК 24: СИНАГОГА Сод...»

«Министерство образования и науки РФ Российская академия образования Федеральное государственное научное учреждение «Институт теории и истории педагогики» Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования...»

«Самые интересные факты из истории российского кинематографа Кинематограф был признан в России «важнейшим из искусств» 27 августа 1919 года, когда Владимир Ленин подписал Декрет о национализации кинематографа. С тех пор в стране в этот день праздновали «День советского кино»...»

«Бекарюков Максим Викторович Роль западной эзотерики в формировании ценностно-смысловых миров культуры и личности Специальность 24.00.01 – теория и история культуры Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Барнаул 2012 Работа выполнена на кафедре общей и прикладной психологии ФГБОУ ВПО «Ал...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.