WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Аннотация Только 6 глав, пусть и составляют эпос-что-было, мало любить чтение до дислексической дрожи, история в категории детектива, даже если ...»

-- [ Страница 1 ] --

Сергей Изуверов

Межгосударство. Том 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8958583

ISBN 978-5-4474-0482-6

Аннотация

Только 6 глав, пусть и составляют эпос-что-было,

мало любить чтение до дислексической дрожи, история

в категории детектива, даже если написано всё,

спрошу, вы бывали в выколотой окрестности? там попрежнему туман? Аннотация тоже улика, универсальное

прочтение утка как и эрудиция, премоляродробительная

сатира на историю человечества, все расследования

всех переданных по наследству абсурдов, комната для ознакомления может и не закрываться на сисситии.

Содержание Предисловие 5 Глава первая. 20 Конец ознакомительного фрагмента. 326 Межгосударство. Том 1 Сергей Изуверов Александре © Сергей Изуверов, 2015 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru Предисловие (дата тождественного кропания 16 июля 1967-го по Юлианской долговой) Если кому-то вообразится, с земли Димена чего-то там не довидели, нефатальное заблуждение, изложено будет достаточно. Поначалу все мы (тогда ещё не вполне) локомоцировали в первичном, академически в предвечном бульоне, не мог одолеть ни прибой, ни отсутствие халькогенов. После всего, понятно, неизбежно коацервация, в результате живые зооспоры, дегляциация отрицательно неостановима, ктото извне много раз учащённо на попытаться. Пришлось почти четыре миллиарда лет интриг природы и предназначенья, предстают митохондриальная Ева и молекулярно-биологический Адам, при таких именных эстуариях-аттестациях лучшими угодно сочинения, совершили более значительное (может значительное, но не более, может вовсе менее, никто никому не давал права принижать художественную агиографию), организовали, пусть и через тернии и болезненные падения на зады, так вот, всё-таки организовали человечество, целокупность сатрап-индивидуумов, их культурных страхов и домыслов, форм общества, которого нет и социума, который пал вместе с Вавилонским пилоном, говорит о его здравом гипостасисе, раз столько продержался. И в подробностях следует меру, не то слишком подробно, счесть, датся понять не с земли Димена, с одного из небес мизофобического Асбурга при помощи трубы Иоанна Лепперсгея, отменным очковым мастером. К каждому из нижеследующих свитых в целое событий присовокупить рефренное, импульс той самой не видной никому унитарности, принуждают отринуть яканье. Довольно ладно (по крайней правдоподобно), престолов в одном цехе, цвергов в другом, не находится места этой пространной ороговевшей про порядки загробного, не существует. Для Христофора Радищева. Шелестит платье. Загораются глаза. Явилась муза. Вся девиантная книга-политическая жизнь неандертальцев составлена из шести глав-в-разной-степени-гидр, пятая собранием нескольких литературно-просветительских компетентных приложений к основному сатирически-исторически-метонимическому повествованию, намеренно отчуждённых, неоплаченные муниципалитетом младенцы от груди кормилицы, вынесенных в отдельное диверсификационное заведение, если совсем невмоготу и еслинехочешьчитатьбросай, не тревожить корпдуализм, сверяясь с, к тому исследовательская. Исключением сочинения-огни святого Эльма, во время описываемых почитывал-пролистывал-отпечатывал на лбу хартофилакс, оставлены на своих хронологических, не имеющие особенного (ложь, самообман царя Эдипа) для понимания, косвенно причастные. Первая пьяно-подсмотрена и подслушана в пересказе пересказа, о сочинительстве речи не, о сколько-нибудь складном свидетельствовании о тех на бумаге, коже и скале.





Вторая переиначенный повтор и мелко завуалированный комментарий к полукниге-полукошмару религиозного редактора, в какое-то оказавшейся годной к употреблению по назначению (откуда такие окололитературные прощелыги как ты вообще могут знать к чему был назначен тот облиго-палимпсест?) для, не могли найти понимания себя, эволюции физики и Бога (не могли найти понимая почти ничего), разбавленный такими, по своей, комментариями-оборотнями, только иных. Третья мало чем от бурлескно-макабрической фантазии, представляются метемпсихозическим музыкантам, не стоит умалять угнетения для общего механического хода и трудоголического разжёвывания ситуационных перекрёстков, шестая составлена из…, не верно знаю из чего, дают понять и дают понять, здесь должно оказаться – обрывков посторонних нашей редколлегии записных амбарных и попыток наварить на премиях, тем более прихотлив путь литературной переиначенной для гимназистов истории, подчинившей себе стольких объектов божпромысла, их связь с обсессией и взаимосвязь с сугубой обсессией, так же течение времени в обе гипотенузы. Симфизнулось очень, сломавшийся во время завода автоматон преждевременно наряженный в жабо и панталоны, из одного то и дело пропадающего и тлеющего без вулканического пепла желания проследить человеческие жизни-иллюзии, важные для вроде Евгения Поливанова или Юрия Тынянова, ещё некоторого (первыми утянувшими выпавшие из глазниц яблоки в свои норы истории помянутые), коснувшиеся их фацетом савана, только попавшиеся на глаза из-за своего возмутительного поведения или проскользнувшие в нусах в качестве самотыкного жирандоля. Для самого гнусного можно тайлинов, как появляются клопы в полосатом матрасе, путая с заключёнными концентрации после посещения платной экскурсией эскулапоострова (архетип Алькатраса), профит к ним с земли сперва пресечён и никогда уже не обретён одним из Асбурга, как раз в то новеллу о них как о блицкриге, материалы использованы в кирпиче. Из четвёртой (с этим предстоит) кто-то (самый криптосоавтор) вымарал время и место клубления монологов, между, весь аналект должен из не триста, но и без надежд на непосредственный, кроме одобрительного причмокивания, состоит, все махинации ещё раз нежелание ассоциации (в лице пусть и не самого честного представителя, может и самого бесчестного) признать очевидное, именно, ансерпиннам вскоре потеснит на ваянговых многие, щелкопёры за гомоклиналь, Мартин Шмидт за квазар, смилостивившись над литэкспансиями моими и Каллимаха, многие желали, кто из Северина Тугля и кто Венанций Иессеев, и кто с кем перетрахался. Странное дело, очень ладно-подозрительно-запахло-подлогом между, долина Печали существовала 6093-и, за шесть сжалась в подходящий для матча Гуан-Ди корт (эй (восклицание-оклик), ты кто такой?), невидимые пендельфедеры Нюрнбергского Комитетом криптостатистики, Первая мировая из-за гальванизации, что про, рассказчиками шестой (мучился Гуан-Ди) ибны главного второй (мучился покорный), одного из главных третьей (никто не), уместно же о падении под напором, значит уместно о главных. Собрание Северина это невыразимая грусть канувших цивилизаций о будущем, не может молчать, не может и заговорить, надеясь, однажды заговор (ят) фейерверки, Малыш и Толстяк, один в тени другого, день разъят на мгновения, всё равно невыразимо длиннее атомов, не разобрать кто или что свистит, отменённая однажды гравитация должна была отмениться именно, всемирные абулические последствия: закрытие Алькатраса, ходы под островом лишаются наполнения, напор сочащийся через стоки ослабевает до степени ослабления играющего в доспехах лаун, самосожжение буддийского в Сайгоне, никем не схваченный и не остановленный пепел летит по Французскому Индокитаю, прожигая стены банков-мошенников, ладони оптимистов, составляясь в назидательные инсталляции, подавая знак отступать-идти-вперёд, Воннегута «Клетчатая колыбель для манула», кому следует видеть показаны ростры, во всякий магнетон могут покинуть своих временных, Советско-Китайский сквозь фарфоровый чайник с коммунистически-религиозным наполнением, объявленная смерть Олдоса, вызванная ударом гонга литература старо-нового времени для решительного объяснения в присутствии у одра, всё только малая (другой гонщик безлошадных экипажей за сенсацией непременно «Марию-Селесту» или Жеводанского, или Каспара, я не из таких (таковских)). Следует, почти у всех предполагаемых шабашей отыскались не их, конечно, подходящие по смыслу брахмы, соединившись в ячейки сети, годной для обуздания стаи стагнационных мальков, тщательные звенья этой истории-менипповой сатиры, равно у начал-клублений финалов явлены концы-отростки с действующими присосками, некоторые в виде печальных описаний-недоумковых исповедей от третьего лица, делающего вид, второе, второй. Многие десцендентов Готффрида и трёх его, хоть единожды, претворялись дочерями, ясновельможно-компетентного рода, едва не прервался, желая в ещё больший фантом (в фантом от затмения), возобновился с новой приданной извне собранными дезигнациями наблюдателей на Ксении и Несторе, в тринадцатом проталлии (хоть и смутно, авва Готффрида известен) одиннадцать отпрысков мужеского, при том холодно оцениваемом, трое утяжелённые мошонками из предыдущего бездетны или бастардны.
Все когнаты, касается более широких олимпийских колец, нежели, именно всех в узком понимании; столпник невидимой печали Арчибальд, сугубая нимфоманка Вестфалия, сивый мерин Лукиан, самопровозглашённая ведьма Герардина Неубау, квазиказённый харч Натан Вуковар, восторженный недоумок Принцип, трегубо восторженный недоумок Гримо, четыре брата-гетеронима Тео. Более или менее загадочным, загадочен для немедленного изучения вздувшийся на болоте пузырь, хартофилакс (всего в силу невнимания и усталости от всех этих (ложь, его прикрывала Аненербе)), Эмиль Коновалов (перенасыщение в момент, когда-то под именами Сергей Изуверов-Вертопрахов и Сергей Вертопрахов (а ты давал ли присягу не лгать, буквенный ты выкормыш?)), большинство певцов хора, в хоре и было большинство, о, никто не принуждает, быть справедливым, никто ничего особенно не. Началась в конце ХIVго (на самом значительно, приблизительно в 950-м до нашей (на самом значительно, приблизительно когда из Панталассы выныривать головы и соображать, что-то вроде силурийского, на отдалении 430 миллионов)), в 1389-м, Готффрид Новый Замок отправился с целью составить толковую карту окрестностей иных окрестностей, продолжилась в 1863-м, принятием Герардины бонной к Вестфалии Дёминой, завершилась не матчем в лаун в 1907-м. Кортом для эксплуатации пятигранных сжавшаяся Печали (так может полагать лишь человек с очень буйной), уменьшаться, младшая заболела критической меланхолией. Случайно страницы в верной последовательности, даже не до конца, поэму за авторством Эмиля Коновалова к его философическому об аддикционном самоубийстве. Книга в мошенническую библиотеку хартофилакса, не содержит ни одного формуляра и карточки, пролежала без малого сорок никтофобических. К ней комментарии составившие вторую (если точным, часть пятой), по имени Ван Зольц, недоглобальным обманщиком тех дней, на почве теософического бесстыдства взрастало по тысяче тысяч на век, на XIX-й две тысячи тысяч. Утверждение в духе исследователя теперешних гоминидов доисторических времён: происхождение не стало загадкой, разве детские и юношеские годы. Вопрос в духе собирательного образа биографа к собирательному образу сыщика: отчего это вообще должно было стать загадкой? Единоутробный Готлиба, при этом кривой, в духе распиленного на куски и воссозданного без чертежа раскидистого, миллионщик перед посещением церкви на Покров, Сатрапа Арголидского (сомнительно), незаконный, родовой интерлиньяж. Комментарии-попытки быть честным с собой Ван Зольца носят, (достаточно окинуть фронтиспис его деда, в готовящемся к неполной демаскировке в Амстердаме), более хаотически-ублюдочный и беспорядочно-аморфный, представлены во всех вторых главах всех прозаических сочинений, типографы не отбросили из-за бесстыдства содержания с 1672-го по 1934й. Пришлось обтесать или, точнее, раздуть и облитерировать. Третья долгожданным (никому не надобным) погружением в судьбы, до того предоставлялось не очень-то, более свободным о, называется гомозиготность. Прослеживание-сцеживание через ссыпанную в рыцарский чулок мозаику изображающую некогда карту Равенского экзахарта жизней героев с младых когтей, изрядное в законченности тех или иных вотумов в будущем, пришло участвовать в одном из нескольких главных своей, не разделённого по причине пропажи молотка из абсолютной крицы миропорядка. С третьей на самом всё не, офис-контора судьи коммерческого, до конца ещё не под каким углом в действительности брошена полиопия. Вопрос в духе не столь великого и оттого безымянного лексикографа как В. Даль: как подать огромное количество жаргонных и оттого возмутительных мне, встречаются. Утверждение в духе сомневающегося выпускающего литреда «Северной пчелы»: переменив обыкновенными, схожими по эссенции, я утеряю правдоподобие, оставив как, заполоню размеренность и благополучие эклектизма словесными урывками. Утверждение в духе криптобиографа Л. К. Я. Яшвиля: хотя мне, должно быть, и видится фумарола, учитывая всю макабрическую лестницу вообще надуманной экспозиции в третьей. Сама диктует решение возникшего, как всё и совпало у людей и кукольника. Касается шестой, полна военной безысходности, составлена невесть из скольких отрывков разных происхождений и времён, с этой ложью я смирился. Строго, счесть авторов разве на настроенном в духе Иммануила-эпистемолога №3 арифмометре, составитель один, очень непостоянный и двоящийся, троящийся и бесконечно до десятирящегося, вот это уровень, сам для себя. Агнопсевдокульт и криптофилантроп, насколько агнопсевдокульт может криптофилантропом. Согласился на искажение своего (употребление точки с запятой как препинания в особенно заковыристом, по его благоусмотрению, завуалированном предложении надраться вместе с корабелами), настоял на точном приведении в преамбуле ко всему, собственного, по большей состоящего из обстоятельств пережитых и записанных другим.
Сказал, часть гонит волну запись важного и смелого, более чем собирательный капитана подводной начала XX-го, насколько удалось отсюда, младшенького Вестфалии Дёминой, Анатолия III, возвращаясь к заговору, он-то всё и переживал. Помимо письма Анатолия не мало и этим неутомимым собирателем фальшивых цедулок. Как понятно из того же столь оберегаемого им (лучше бы оберегал задницы своих сестёр), считает очень ловко скроенным, питает за написанное в немалую гордость-сочувствие к другим, хоть и думает, тщательно скрывает под маской человеческого воплощения ши-тцу. Однако наметанный, веки, не смотря на предыдущую аттестацию не сшиты нитками, пусть и зрит с земли, видит многую неопытность, скользящую во фразеологии, перемене вокабул местами ради эпичности и мнимого олитературивания. Заявление в духе Ходжи Нассредина на заре повествовательной: однако теперь речь не о том. Предисловие будет, одно из самых натужных упражнений-колясок из костей обтянутых кожей пяртой. Помимо прочего лицемерия, лицемерием не о нескольких ансерпиннамах (утверждается ниже, изобрёл Нестор Грубер, для нас (ответственно-разрозненной группы исследователей не требующих исследования вопросов) утверждение оперативно-сомнительным), кои, кто может в этом сомневаться, вероятнее, точно, точен в аргументации устроитель крестного хода, ниже, настолько, про всё о них только что, скорее, забудется. Два не этнонимов (для кого как (а для меня никак)), вследствие, влезши в форму ансерпиннама, относящиеся к нижеследующему. Третий заглавие «Без земли что без ума», выкачен для осмеяния, то есть будет со всеми сказанными вывертами, краткий. Особая, в меру оригинальный, в меру оригинален оксюморон, анафора. Не что иное как эпически-детективный роман (вполне созрел, оперировать как «роман»), устроенный несколько, Алексей Дживелегов пересмотрел свои на гиперболу. По ходу действия рассыпано улик (приблизительно 948), среди ни одной маловажной (надеюсь, после публикации оставшиеся безумцы перестанут косвенное маловажным). Вместе и сопоставив, задумано романистом и его квазинеграми можно не только понять разгадку, понять загадку. Некоторые из предпринятых расследований частей или эпизодов преступления ниже, никто из расследователей (даже Л.

К., хотя дальше прочих от молока к бинди, достаточно только приписываемую ему «Собственные дети убили Еноха-Наполеона и Сарданапала-Александра, забастовки подвержены бесправному подавлению, военная корреспонденция перепутана как чёртов клубок, кто будет разымать на нити всё это?») не понял фактуры и один к тридцати. Никто не в силах обращать и держать в голове всё (на всё). Детективное повествование свои, литература не ограничена, поэтому всем сочинителям и составителям оставшейся тысячи во всякое время приходилось плясать в этой узкой между стенами двух складов на Пустой улице. Общая картина, пред тем, начал разбираться, достиг мастерства взглянуть абстрактно, с альтитуды (нельзя про ублюдочный феодализм, зашитые рты, домино, призрак птеродактиля. Нельзя о названии каждого города и порта, приведённые, нельзя путать город и порт, город и город в котором есть порт. Необходимо всегда в голове Урию Хеттеянина и Уильяма Мэтью Флиндерса Питри, 28 января 1906го, апокалиптическое настроение корпускул эфира, Кебнекайсе и синих птиц, Фениуса Фарсайда и скрипучие лестницы вялой похоти в замке вербовщика душ, Шёнефельд и драконов веков-судей, Межевой институт и обмотанные колючей бесконечностью стены, Беренда Феддерсена и дело Агафангела, дело Бруно Шульца и тысячекрылого стерха, дело единорогов и вход в Зоббург, вольнодумцев и Норд 1, Агафангела Семилукова-Бронникова-Шмидта и «Собрание двух дырок от», Уимблдон и его рыцарей, портландцемент и обстоятельства рождения Коперника, отдел эпохи перемен и съезд СПЕГ в Берлине, Пануеля и Ареста), прихотлива до обета безбрачия. Гуан-Ди на сей не категорически, не вполне категоричен призрак, предложили снять с кандалы, Готффрид как всегда вид, по хрену мороз, с этим Готффридом, с теорией относительности до тридцатых, Николай Хитрово шумно восхищался, после, устроил в Москве, ещё бы ему не восхищаться, НО 3 одобрял всё таинственное, единственно из своей расположенности во всём плутать, вступать во всё. К концу собственного, мстится, что хочется, с одной, завершающее предшествующую фугу проклитики заключение-напутствие дерзновенному, польстившемуся на, вознамерившемуся во всём серпантине зуонов, с другой представляется невольным реверансом горбуна в сторону растакого трюизма, не то что очень желалось избежать, банальность большой друг человечества, я хоть чужд, питаю неизъяснимую нежность, хоть завуалировать вуалью.

Краткое сочинённого на этом, ввод в фордевинд дела устал сам от себя, открыть шлюз, толкутся аксессуар-околичности, разметать десницы, пасть под напором на афедрон и затылок.

Глава первая.

Хартия трёх мудрецов (Межгосударство 1389, 1899 гг.), (Кассель 1814 г.), (Ханау 1895 г.), (Эльзас 1895 г.), (Иордань 1897 г.), (Солькурск 1899 г.), (Земля Димена 1967 г.) Пробивались к костяному перевалу, Не смыкая тяжких, наковальня, вежд За которым не вполне ожидало Исполнение алхимических надежд.

Ноги вязли в жёлтой, слёзы носорога, тине, По лицу, дождь из лягушек, хлестала ель.

Через реку без какой бы то ни было плотины.

То сквозь магический омут, то чрез каменную мель.

Силы скоро, поезда в другой мир, убывали, Сильный-несильный дух помалу покидал, Птолемеевскими поприщами ложились дали, Угасал нервной души, залитый водопадом запал.

Первый идиот-шулер сгинул в чаще леса, Заплутав, как среди собственных куч, среди дубов.

Остальные ослы без поклажи сквозь дымовую завесу, Шли как спали, не пророняя обличающих слов.

Второй страстотерпец-магнат пал у подножья перевала, Сращенные губы шепчут тихий, флатуленция, бред, А последний двужильный оптимист, всё помалу, Забирался, забирался и забрался на хребет.

Встал на карачки, подумал как смысл жизни, безнадёжно, Глянул в бинокль Цейса на рваньё своей одежды, И без жизни, сдавшись как последний уникорн, пал к подножью, Потеряв свою лелеемую в тёмных веках надежду.

Да, убийца. Убийца, самый окаянно-взаправдашний. Могу убивать и уже. Убива-а-а-л, слышите вы, глупцы-неолуддиты? Аберрация от всех твареформирований Homo. Аллокуцирующий фортиссимо грозно, не походил на собственные (в пропорции Ульянов-Ленин на свои) в аспекте внешней альпари-комплементарности (о внутренней предстоит). Из случавшихся не обращали вектор глаз на коммунальногарсоньерные реляции, могли заинтересовать разве приехавшего на воды Достоевского, вместо обнаружил соль и очертания вольного города вместо сугубой губернии. Лицо крикуна-надцарства живых организмов покрывал изрядный, лечебная грязь, грима, вместим мир от красной глины в Часованье до маркизы де Помпадур. Лоб и подбородок в сандотрен грязно-белый, щёки в красный, зарделся от собственной отзывчивости к латентным суицидникам, губы замазаны серостью жизни, вместо начертан умеренно-жабий, предполагающий очень развитый средний констриктор, алый, разверзшийся в притянутое к ушамкрышкам заварочного чайника гуашевое сокращение, на месте собственных нацеплен непотребный средь снаружи-пуритан, сожженный выпуск «Курант», парик пигмента хлорофилла, с завитыми и взбитыми в буклями, председатель торгового суда Венеры. Могущие сунуть нос и ко дну трубы, несравненные с абрисом ботинки, безразмерные по, едва крестообразные брюки, в карманы поместились мольбы половины озвученных мертвецов, под, на короткие акселерометры грязные в синюю полоску чулки, на плечах коричневый, потёртый в местах фрак, с нашитыми на локти квадратными, под, засаленная сорочка, от грязи переменившая первородный белый на серый с разводами и формулами лабарраковой воды. Шляпы гражданин своей страны не, превосходно обходясь, принимая за предмет туалета спектрально-ядовитый парик. По улице брёл упрощая жизнь энтропии, зигзагами, пуля дум-дум, от встречного прохожего к другому, без исключения, является самым взаправдашним, не единожды претворившим в жизнь поступок ну-как-милосердия, нисколько не сожалея, перебив в цинизме кадавр из Суини Тодда и Джека Попрыгунчика. Предпочитали шарахнуться в комариный вертеп или на осколки, смеялись, прикрыв рот слипшимся после эпидемии и не стесняясь присутствия, в перекошено-улыбающееся бихевиористического безумца. Шёл, от кучи под коляской к невидимому фонарному столбу, от прибитого к тротуару картуза к следующему, от плотины в дождевом стоке к тайному входу в катакомбы, от иностранного агента к узуальной афишной тумбе, от регресса к регламенту, от кенотафа к псевдокультическим телегам, писались на витринах кондитерских, пересекая тротуары и пунктирной на противолежащую. Неотступной тенью другой катахрезический персонаж, контакт с желателен с точки зрения одного макабрического приключения за всю жизнь, не более того. О росте отозваться венецианская гондола об Эйфелевой башне, не беря в расчёт, сильно сутулился, в пределах приличий, круглый чёрный котелок, похвастать только полами фрак, зауженные к низам дудочки, втоптавшие в грязь многих, бывшие некогда чёрного, серая манишка с обвисшей чешуекрылой, волосы – размётанный грязевой направленностью шиньон, апатрид особого (как будто до сего предложено зависимое).

Поощрялась мучнистость, вытянутость, пропаганда мясистости, унылый шпирон, толстые жирные, пройденные до гладкости замордоки, уставленные ровно в две чернильницы ровно два глаза, отнятые спустя дюжину лет. Нависал за манекеном на почтительном, не слишком, сексот Юлия за тенью орла на кадуцее. Останавливался подле застигнутых весёлым убийцей, аффект от внезапного превращения напряжённого в ничто вместе, осуждающе головой, пальцем подле иронически остриженного, вбуриваясь заскорузлым между. За всю дистанцию, неизвестно (вообще-то знамо зверски воистину) где и отчего, куда ведущую, не выдавший намерений через речь, но посоучаствовав. Манекен не оборачивался, устремляя внимание только, силясь застичь новых, не ознакомленных с порядком в его наборе мясницких ножей, донести глубину люминесцентного падения. Какого ляда вы предпочли оскалиться? – не стерпел очередного выплеснутого непроизвольного мышц и дыхательного. Отчего вы мне не верите? На моих руках кровь. Кровь многих (двух княжеских фамилий Андалусии, деревни Хитровка Солькурской губернии, Свена Вилобородого, трёх служащих кошачьего приюта, недодавали каракалам рациона, с таким убеждением сказано). Могла быть и ваша. Ваш собственный бурлящий ихор, красный и несущий жизнь и антитела. А когда бы я ударил вам по трахее ножом, лучше кинжалом, большего вы не заслуживаете, вся жизнь из вас бы вытекла как направленный вовне воск.

А это убийство, суньте нос в законодательное уложение, правовой вы кретин. После логически одноактного живописания, применённого к самому, недоросль перестал скалить частокол, в поддержку покрутил у виска, торопливо проследовал. Филёр-нена-ставке было внутренние поводья, привалившийся к стеклянной пироженщика, не преминул всколыхнуть свои, устремился.

Срезал крюком налево, более не пытаясь убеждать встречных и поперечных (они и кончились) в причастности к организованному губернскому маньячеству, ступил под ржавый аркбутан захолустного сквера (Лазаретного сада). Уцепив правую в кривопалый грейфер левой (не сделай, вся дальнейшая экспедиция бы крестный в глубину джунглей), опустив часть с мозгом, побрёл по мощёной щербатыми бутовыми желваками криволинейной. Со стороны показаться, путь, как и допреж того, беспорядочен, не истолкован себе, но короткие филогенезы плавников, приставленные от более ясных лиц, в полосатых, на удивление не расходуя на увядшие, как только они сейчас вращали планету. Частые, тонкоствольные и лоскональные, с толстой корой и объеденные больничными зайцами, потрясали приговорённой к децимации листвой мушмулопомеранцы. Конца аллеи не, терялся в соединении растительности, бравомокрушник поворотил в сторону.

Башмаки могущие поддеть и крота с сажени ступили на неприметную, уводящую влево, терявшуюся, вновь возникающую среди фрески разнотравья. Манёвр не укрылся, но и не был просчитан. Пыряльщик-во-все-стороны из виду, шпик широкой рысцой гепарда с обожжёнными лапами до места, удостоверившись, по сию ничего не тлеет от чужих взглядов, не пожелал отступать под угрозой ожесточённых против всей крови мира краевиков. За зарослями поляна-малая эспланада, частично замощённая плиткой, более заполонённая исходной засоренностью и травой, с не пережившим мысль об оккупации каменным фонтаном, держащимся обветшалым моноптером, могли болтуны с виллы Папирусов, Эпикур нежится на парапете, узкой деревянной будкой, в кирпичную гамму, отливом оксидо-карбоната очаровательной сингонии. Объект-недавний-возмутитель-давнего-беспокойствия внутри, Третье отделение ни сном ни духом. К неудовольствию петли скрипнули, вновь перед бардовая, вид не сообщал нахождения внутри кого бы то ни, заглушал воспроизводимые из-за во многом зороастрические, интересовали приверженца политеизма более. Шагорывками пересёк, от строения на эксцентриситете, стойку статуи с противоположной двери у хилопорога, малость, на цыпочках уплотнился, прижался щекой к пахнущему краской и стараниями бесплатных пациентов пенеплену. Внутри механизм китайского Кунг-фу-винга, кого-то в этом, распространяющий звук в сплошных средах на малые и большие. Теперь телефоном, вместо труб протянутых в без лорнета местах воздвигнутые на сгермы платиниты с электричеством. Благодаря вроде Шарля Бурселя. Из будки труба, шпион проверял давеча, не установил куда приводит, знать чрезвычайно. Обследовал место два назад, хорошо воображал медный раструб, Гримо теперь в руках, тёплый деревянный наушник, потёртым ремешком с погнутой иголкой.

Хотел врезать в трубу ещё, фиксировать в ушах обе стороны, так не докопался до клятой содержательницы звуков, устроенной близко к центру земли, может и ведущей. Приходилось довольствоваться сказанным Гримо. Начало пропустил: а если я убил мучающегося в предсмертной агонии беднягу, тогда, как видно, разверзнется пасть добра? Сколько тебе лет я уже спрашивал? Люди считают, это ж криптостатистика. Твоему непокорному слуге уже пятьдесят два.

Так-то моча и расплескалась. Кстати говоря, это случилось позавчера. Сам не знаю зачем. Для большинства день, когда он поозирал свет впервые, считается праздником вне зависимости от свершений. Ну вот потому и придётся слушать с подробностями. Нет. Хотя являлся тут ко мне один расфуфыренный анабаптист, который думает, что он уже квакер. Да, наследие Кедворта никогда не окажется в плохих руках. Преподнёс.

Только он, должно быть, и сам не понял что преподнёс. А я взял. История кажется скверная и дурацкая, и без пути. Да просто не такой это пешкеш, обыкновенно раскошеливаются. Кто-то там был и из Ховевей Циона. Обыкновенно дарят гравировку на чём-то ненужном в хозяйстве, либо кружку для пива с двуглавым орлом, три раза в год народу презентует государство. Нет, если двигатель, то точно не паровой. Даже у лорда-протектора. А тут преподнесено размышление. Ты ж слепой, откуда такие наблюдения? Конечно, откуда здесь взяться дровосекам, когда это городской сквер, пусть и заброшенный санитарами. Ей было сто шесть циклов, звали Мария Анна. Вечно спрашивать что лучше, добро или зло? У меня нёбо не казённое. Не для всех лучше. Для всех. И вот надо же такому случиться, что прямо во время того как я отливал скопившуюся во флаконе урина, этому кашпо вздумалось подкрасться к самому краю полки, после чего совсем низринуться, как будто она водопад. Пока все исследовали первоначальную природу реальности, у меня накопилось. А у меня ведь, как назло, въедливая память, хранит в себе подробности. Но я оказался ловчее и словил вазу на лету, доказав тем самым, прогресс неостановим. Пока этот прокруст будет спать, к нему подкрадётся ещё один ещё похлеще, чикнет ножом по горлу и тогда всё переменится.

Мне это очень хочется знать. Вот опять, что лучше зло или добро. Будто бы по первому разу, то есть без долгого вникания, кажется, что добро. Нет, Валиесарское перемирие давно. Ну а вдруг не. Вот я сейчас раскрыл душу, пусть и обличённо в сумбур, а ни одна падла не почесалась, а я бы на их месте, по крайней мере осведомился, какого рожна мы должны слушать про кровь во время прогулки. Тут стоит разъяснить, в старухиной уборной налажен особенный механизм проветривания хезника, выдувания феторов на откуп природе, вот и предпосылка, урна с перстью её давно умершего отца Наума, должна превращать отливальню в колумбарий. Да гипотезировать можно что угодно, но только гекатомба есть зло, по крайней унции для пострадальца. Нет, обыкновенное злонамеренное убийство. Это же, ну если смотреть поверхностней поверхностного, зло? Собирательный образ рыцаря или рыцарского отряда? Не думаю, что даже в Британской глиптотеке возможно воссоздать порт Яффы во весь смрад. Просиживал я у неё целыми днями и это было особенно мучительно для ещё маленького и оттого непоседливого человека.

Перед ними каторжная выжимка-убийца, а они не нюхали пороху и не хотят даже представить, что нюхали, даже не смотрят на тебя, будто ты не тот кто ты, а какая-то каллифорида или серляк. А ведь я не был ни в чём виноват. Вернее, был, конечно, но полагаю, что если бы старуха узнала об этиологии конфузии, я был бы обласкан, если конечно она соображала, к чему надобно это слово. Ну при чём здесь восстание Барабаша и Пушкаря? Как они вообще могли восстать? На старом половике, уродовал настил, были хорошо заметны разбрызганные мною гутты. Да какое там арестовал гражданской позицией, хоть бы кто-то почесался, хоть бы пальцем о палец хватил. Теперь делюсь планами на завтра: а что если бы я ходил с корзиной и предлагал всем сдобные плацинды? Ведь сдобные плацинды это добро? Старуха эта была отвратительно чистоплотна и совершенно не выносила какого-либо рода хляби или сапротрофов и безжалостно уничтожала это непотребство едва его завидев. Не в том смысле что Наполеон, скажем, участвовал в битве при Ватерлоо, а как будто он её устроил. Нечто извлечённое из печи с причмокиванием, намекающим на чревоугодие. И снова вопрос, от скоро начну прилюдно чесаться, это же добро? Кажется Сезар Уден, ну уж первую часть точно. И кто бы их взял? И так случалось, что мне в этих годах приходилось частенько бывать в доме одной старухи, какой-то дальней нашей родственницы, особенно добро знался мой отец.

Я не знаю ничего ни про Брауншвейг, ни про Люнебург, эти города, разумеется если это города, как говорил один балдох в Акатуе, не в моей компетенции.

Это очень мучительно и больно, как если слона поставить коленями на осколки метеорита. Даже стыдная… Должна быть стыдная для приват-доцентов и дворников, а больше мне никто не встречается, но не для меня самого такой не кажется. Я её потому и помню, что всякому человеку поведать такое срамно, но ты же… Кстати, завтра приготовься ответить. Готлиб со всем вниманием приготовился осознать всю, про стыдное весьма любил. Все углубились бы в променад, хоть бы их и заливала слюна, а всё потому что они верно не знают, сколько раз в день я мою руки. Ну разве только подковы. Да, когда-то у нас раздавали и подковы, то есть продавали. Ведь кому-то же оттого, что он причинит зло может и добро выйдет. Есть. Гримо, сдвоенная «о». А какие законы навязывают вам?

Эта старуха была ещё той ведьмой. Мучила кошек и могла запросто отхватить мне палец или выколоть глаз, или взять анализ на французску. Кроме тебя, подходящий собеседник мне не, не знаю, поймёшь, но уже и самому тягостно это толерантить. Как будто скопилось очень много шлакослов. Я бы не стал соединять Гуго Гроция и общественный договор в одном восклицании, пусть и таком странном. Нет, это вполне возможно. Я как-то раньше не задумывался, но мне кажется, что нет. Пальстабы есть и алудели.

Да, бывает, что и из глины. Ну на рынке уж точно или в катакомбах. Было это давно, когда я ещё только начинал жить и разбираться со всем этим. Да, случалось видеть. Так вот, после очередного моего там барахтанья, старуха как всегда пошла самолично удостовериться, не изгадил ли я чего и получилось, изгадил. За такую неаккуратность я безжалостно выпорот и остаток дня в углу, чашечками на сухом бурчуге. Для заведена особая полка, симметрично над отхожей вазой. Готлиб едва не выдал ошакаливанием, удержался посредством прикуса языка и кратковременной остановки сердца и работы печени. Быть может праху опостылело на свой счёт срамные журчания и прочие естественно-отталкивающие, может надоело пропитываться хватало при жизни, решил покончить со всем среди осколков и надежды на сохранение проветривания. Надо сказать, отец её скончался ещё в 1781-м. Для чего мне и пришлось выпустить из рук направляемый в латринное отверстие уд мой.

Никогда их об этом не пытал. Тогда и не смел полагать, может быть по-другому. Теперь их о чём-либо поздно. Умерли. Опустившийся на корточки, когда колени стали выпадать из пазов – на плитку и траву, слушал, бесшумно посмеивался, почёсывал рёбра под фраком, когда упомянут хартофилакс и два лица, изо всех убеждать себя, не забыл дома поисковый дневник, сделался ещё внимательнее.

Так мог сосредоточиться тул цверг, терзая тула престола в сертамине сертаке. В новом замке при фабрике теперь проживало трое первых радетелей-в-сторону-Свана. Пара, приставлена к прародителю агломераций в соответствие с христианским шиворот-навыворот, один цверг из пары митохондриальной Евы, которую так и не спасли из башни. Былой сокамерник престол, первым потерпевший, подписавшийся под, надо бороться, пожелал уйти на мыло, утратив интерес к колкостям в бок правды, заскучав по былым временам, когда превращение в змей никем не расследовалось. Не обязательна закономерность, определяющая размах личности ланарка, размахом личности тулов, о личности вообще не рекомендовано, не нагнетено в официалиях. Пара, свершившая вторую, престол с треском провалился, первые люди, не было в привычном описании с не менее звучным треском из мифического Райского с элементами огородов, более странной выдумки, подражающей Асбургу, тоже никто особенно не видел, приставлена к подозрительному непримечательному экзорцисту, принимал внутрь больше чем изгонял. Фабрика растянутый додекаэдр с отрубленными углами. Чем-то напоминала суконное во Флоренции, в XIV-м или XV-м.

Большое, длинное, размытое по форме и углам, четырёхэтажное, с четырьмя курящимися флюгельгорнами (приставлены от ноттингемской XIX-го), по две над биоцехом. Окна малы, с окраины АПЗ-20 предстают точками, через хочется проложить прямую трещины.

К окраине вроде леса кишение из замка не приближаться, кто его знает. Нынче днём 17 октября 1899го, в Австро-Венгрии отменили революционный нормативный, уравнивающий чехов и немцев в судах, буры зашевелились под Мафикенгом, на внутренней опушке цверг, с презрением разглядывал бомбарды фабрики, башни замка-теплицы, отыскивая и запоминая отличия. Собою, по взглядам цвергов, обыкновенен-любовь-массы, как предписано черноте в предписаниях, каковыми все. Среднего воздевания, облачён без претензии, во времена Пушкина, столетие со дня рождения взято на карандаш прошедшим с помпой воды, выкаченной из лёгких Черномора с ривьеры.

Глаза, на первый блеклые и невразумительные, при созерцании свыше семи малых, вразумляли, при сказанном условии священника мог телефонный вадемекум. Проскальзывал некоторый ум, ещё более размытая понятливость, та квазиглубокая задумчивость, присущая существам, которые много о себе понимают. Звали Коловрат, не имеет почти никакого, всё равно как, короля Норвегии звали Олаф Трюггвасон, прозвище Воронья кость. Рассматриваемый парадокс лжеца во плоти не имел удобоваримого, некоторым в том обществе присваивались. Несколько времени, повернулся к лесу, потрогал когтистым флангом низкую, параллельно чёрного от видимого вяза, в сторону замка и всего, помещалось за ним вплоть до собственной спины. Испытывал ботинки с поцарапанными от частого натирания пряжками по участку без инфраструктуры, вышел на прямую базальтовую, приблизился к высокому проезду за ограду, самостоятельно, недовольно проскрежетав пневматическими подводами (на самом едва приоткрылась одна фрамуга), пропустили к.

С ровной пропилеям повели диапазонные дубовые, в сам бесконечный донжон совмещённый с иными реальности. В бок залипшие петли, разбудив двух мужеложцев в сторожевой башне, Коловрат соприкоснулся каблуками с блестящим паркетом пространства в лучшем – взлётного плацдарма люфтваффе. Поприща испещрённые лавками для каменных задов. Заняты, свободны в доказательство бесполезности многих этимонов, пространных конгломератов тех. Взял след посреди, повертел носом, скорым натиром внутренних ляжек в левую, туда, в одиночестве на краю скамьи толстый цверг с кустами на висках и грозовым перевалом посреди носа. Смотрел в единственную на полу, давала повод растянуть медиальные крыловидные. Как только приблизился, в окружность обзора ворвались фермуары, изменил положение бакенбард, пришествие его приободрило. Гипофиз совокупился с гипоталамусом, ликвор опустилась в мочевой пузырь, воротца узнавания приотворились. Неопределённо мотнул и сдвинулся в сторону на гран-другой с выражением совокупных начал органов-анализаторов, открыл Фермопилы. Сел, ничего не стал, задумчиво на неугомонное. Ёрзали молча, цверг решил, пора бормотать, если и складывающиеся в связное, на стыке с фабульной миной. Сгустки абсурда на телеге считали кочки обряду над живым, какие истории в его духе, если Коловрат понимал, сейчас им будет вправлена, не сомневался, в той нечто вроде похорон и пальбы при помощи баллистита. Орал на лошадь безрукий, слепой обязанности компаса, дурак самооброзовывался с обложкой, безногий марафонил по колеям за, в двух пальцах над телегой, принимая за брен, левитировал гроб, в полный соков член расы, глаза к птичьим стаям, руки на груди в непримиримой, из леса как раз переходила на ту сторону шайка разбойников (пфульф грациант рулиса шашон) с азямчиком, любил чтоб всё давалось в руки из ниоткуда, лошадь под единственное возможное, сбили график скорбной, к торжественности пиетета питая не теперь.

Цверг всё невнятнее, Коловрат молчал, не особенно вникая в. В телеге не произошло паники, безрукий рекордно трёхлинейку, раз целятся, есть за что, пять хлопоков через алибийную подушку, слепой сажал из револьвера, пять душ утянуло, кто ж так с честными разбойниками, бежали, безногий не зря тридцать лет собирался начать бегать, слепой большую часть на нет, один ухитрился воткнуть в шапку маскировочную ветвь, слепой роговицы на уровень роста, кричит безногому: вон он, в валежнике засел, в два скачка, спугнул до провокационного полепересечения, безрукий из трёхлинейки уткнул лицом в ковыль, дурак хохочет, катается по земле как Юсуп Иессеев, живой в гробу, так и, хоть бы голову приподнял, однако невозмутимость была ему к лицу, окончание повести смехом из глубин. Слушай, Кантидиан, не находя в себе улыбнуться, Коловрат, ты когда-нибудь видел у нас такого человека, в длинном плаще и островерхой шляпе, напоминающей гоферное логово?

Кантидиан помотал глядя в фухтель. Сам не знаю что это за червивый фрукт. Бывает выходит из леса, прохаживается по опушке как петух перед боем. Собеседник отвернулся, принял когти за семечки, назревала буря. Кантидиан, ты припомни вернее, ты же всегда всё смотришь, то в апертуру, то ещё куда-либо. Кантидиан что-то промычал, Коловрат встал, вектор к эскалатору, винтом к покоям. Сзади пронзительно завизжал, не оборачиваясь махнул, воздеваться по широким не для всякого. Во втором аттике, вдаль округлыми коридора-гносеологической субмарины, было по нему, но, завидев впереди отдалённую мандорлу корпускул эфира, неверные отблески поползли по калотте и стенам, остановился, юркнул в аркосолий за энгонадой с тестостероном на нижней части викинга в рогатом и с круглым щитом на пол-лица, выражало немедленную готовность отдать половину Фресландии за единственную половую связь с америндкой. За викингом поглубже в стену, набрал в лёгкие пищи, не выдать себя прохождением по отверстиям. Источал световой пердёж, обнаружил цверга, с укоризной в глазах воззрился в приблизительную к нему. Так джигуй, окаянный ты святой Патрик, чего у тебя тогда престол так распух? Престол подошёл к противоположной, математик застигнутый, вытянутой пригоршней циркумфлексы действовать и циркумфлексы бездействовать, не оставляя следов, обозначая контур. Внимательно за движениями, болезненно морщился, не комментируя, худо постигал теорему. Попытался возразить, в знаках Агафангела металл принципа, пришлось снова умолкнуть и ждать.

Под конец, вся стена в доступности исчерчена, на глазах у Агафангела капли жалости, но остался твёрд исполнить намерение. Вздохнул, умоляюще на цверга и прошествовал к лестнице, колыхнулись одежды, не твёрдость схоластической идеи. Проводил сулящей ничего невербальной передачей, отдался коридору. На протяжении всего в обеих ставленые на одинаковом. На каждой медная ручка, непременно с правой, обозначая чьи-то политические. Давишь к низу и заходишь, как в кордебалете. Множество возможностей зайти Коловрату, всякой пренебрегал. Намёки последнего десятка шагов превратились в конец.

Не ходом в следующий, глухой стеатитовой, с чадящим комариным маяком, прибитыми кандалами, цверги сверяли аграфы. Остановился, непринуждённо, от безделья, обернулся, прозрел, нет ли нюхача-по-следу. Пуст, океан. Встал на ближнюю к стене аналеммную, вдавил кинетической лучевой один из булыжников тупика. Пол разверзся, с непроницаемым даже чужой добротой лицом, придержав рукой конфедератку и разведя пошире пряжки, пал в глубины, во чрево квазибревиария. В здешнем сообществе свой клуб или организация, летопись с 1013-го.

Воспитанник Йомсборгского ярла хёвдинга Планатоки Свен I интервировал в Джона Булля. Захватил Денло, Оксфорд и Винчестер, малость увяз под стенами Лондона и Каллимах, тулом казначаха Этельреда по прозвищу Неразумный, придумал пакость, в то время именовалась не иначе, квинтэссенция лаодикийского собора. Сговорился с тулом Свена, хитростью вывел из профобласти сертак престола и пока датчане продолжали осаду, склонил Этельреда к окулянту. Свен, witenagemot избрал английским заправилой умер через два, а Этельред вернулся на регалседалище и прожил ещё два, и в чём прорыв по основам? Считал, есть, озарения продолжались, сгонять в клубные отары перспективных, неутверждённое название для конспирации: «Сообщество распахнутых глаз», «Собрание дуэта горлового пения», «Лига двух зеро», «Кандальный клуб» и «Явление сути вящего накала». Значило, принимались кто триумфнул сто, на деле давно не так, в степени, «Метеорология» Аристотеля исследовала физическую географию. Неизвестно чьё суждение доминировало, но, стряхивая сон перед днём плодотворных аргументов, избранник находил под подушкой, валиком, кипой тряпья, мозаикой, холстом, кладкой, в зависимости от преференций, солидус с парой колюров, тогда всё понимал. Верховодил в квазиевгенистическом резервате цверг Каллимах, вроде самый, грюндером, никто точно не.

Каллимах одним из самых крошащихся с очка экваториалов замка, рассказать о прошлом особенно никто не, спросить прямо, мол какого изобретённого в недавнем времени дьявола строишь ты свои козни, никто не. Давно не был ничьим тулом, отпуская другим толики отпущенного, плесневелые чернильницы, выдуманные формы рогов, согнутые аналои, вросшие в стены багеты, разлитое в воздухе свечное сало, логово хворого местечкового вождя, мрачность обстановок в обстановке, близость фабрики как источника чада на стёклах, хитросплетения жизни и большое и извращённое удовольствие. Пал на, пошатнувшись, ловко опёршись о стену позади. К низвержению притерпелся, поначалу падал на задницу, равнозначно тому, падал ни на что. Тьма сгущалась, не смотря преотлично прозревал замшелые отвороты кладкосопровождения, сваленные под вывернутые наизнанку автоматоны, выросшие из грибы и возможность вперёд.

Приводил к другому будуару, имали неудачники и принимали как должное глупцы. В половину меньше нижнего неэксклюзивного, перигелием фолиантные рундуки, апогелием коричневые десадосы. Свет располагающее двумястами пеникадило из изначально зелёной. Свечи никогда не прогорали, о фикции, много кого оскорбляющей, освещали гостиную днём и ночью. Кроме выпростанных книжных на стенах портреты обоих, Григория Шелихова и Никиты Антуфьева. Убраны в обрешётки из низкопробного глянцгольда, изображали хозяев фабрики во времена расцвета, то есть во все времена. Шелихова, похожего в парике и камзоле на Михайло и Антуфьева в роли патриарха всех людей, строгого и злого, на багровом фоне, с чайкой на глабелле. Накидывал масла в пропорциях один из эпохи когда все прочли Лукреция.

Образы фабрикантов во сне, отчётливо до тления по краям холстов, наутро, позабыв об убегающем молоке, взялся фехтовать флейцами, поганое воздействие силами, использовать запрещено, в суде, быстрое принятие исков для своих. По окончанию ниндзя выкрали, не виденные никем из (как будто мало могли в разное видеть Антуфьева и Шелихова, напрасное напускание вуалей и сокрытие источников из коих поступил грант). В это дня синклитнуло мало, песчинок в декольте Изабеллы Баварской. Большинство занято на службе, престол склеивал шмуцтитулы трактата, двое цвергов делали вид, хотят уйти, желая обхитрить друг друга. Вновьприбывшего приветствовали пущенными под нос проклятиями, с надеждой вскоре захватить власть отвернулись. Нажал ручку дубовой, вырублен гипнотарий Каллимаха – средоточие сельского доброзла. Был столь значим, оверармил на землю Димена подсыпать яду и связать шнурки нескольким своим бывшим ланаркам.

На земле Димена и нынче недурно промышлять вечность. Ранний чернотроп. Накрапывает дождь, камни покрываются оксилофитом, деревья молодеют, нежась под зефиром и каплями. Вчера ездил потолковать с одним сколотившим себе репутацию мудреца, позавчера целый день мешал в котле, сегодня взялся подзаписать. Впору просить прощения за алогизм на облучке с шамберьером из алогизма (литераторы никогда не обходятся без этих манже-кокетств, дающих им возможность сообщить что-нибудь о себе), я ещё при долгоденствии имел привычку перескакивать, мог с описания пыточной Монмутского к перечислению достоинств не отрезанных достоинств Магдалины. Излагать всё планомерно, обратного не потребует намеченный порядок эпопеи, безусловно намечен, преимущественно по воскресеньям мне кажется, им намечен я. О здешней красоте, способна пробудить фонтан древних фекалий посреди острова Росса. Устроено до охерения обстоятельно и с предусмотрительностью, кто-то залез ко мне в многомудрый жбан, вытащил самое желанное, за зацепились два или три образа и масштаба, не предназначенные для опубликования. Маленькая бухта, едва ли больше слоновьего сфинктера, можно перебросить раздутым втрое мраморным бюстом Гомера, у кромки воды песок вперемешку с галькой, прибрежная полоса не широка и очень скоро первооткрывателя угнетают деревья. Дубы, ильмы и сикоморы, с толстыми и вывернутыми из земли, перерубить, гильотина должна до третьей платформы Эйфелевой (в таких актиностелах больше событий чем в заседаниях английского менджлиса), с раскидистыми кронами, неизменно золотыми спорофиллами отражающими солнце в ослепление космоса. На правом краю палец с выкрашенным фосфорным лаком ногтем, сложенный из плохо отёсанных на глаз, к корням пошире к лампе поуже, дверь пессимизирует грабителей и котов. Основательная, основателен свод кроличьей норы. Вверх винт, выеденные тысячей (мне нравится так, однако не нравится, эти двести пятьдесят бездельников входили в мою комнату и так не думаю), не оставляют выбора. Круглая аудитория с двумя большими люкарнами, на лес и на море. Превосходно виден на двухвековом рейде, якорь врос в полипы близко горловины бухты, никогда не отскочить хоть на недельку к горизонту. Среди всего живу, преотменно-злорадно и скрытно-самодовольно. Памятуя о данном и коротко запутав жизневедение, возьмусь начертать насколько приходится мало редактировать отредактированное, в предшествующей от скомканных провалился пол. Тянул лямку некоторое, загадочно переехал, не забросил памфлетствовать, учитывая здешний пятый глаз, более излагать краеугольные. Как их забросить, целый мир лежит на ладони под взятой для питья мутной водой, означенный взор волен задирать юбки во всех местах, в любой эпохе, что там эпохе, какая банальность, в эпохи не проникает только ленивый, в самую, какую возжелается голову, какого возжелается представителя. Видишь осуществления, слышишь имена знакомцев, кого-то из семьи, сообразную дуплерадугу чувств, восклицания по тому или иному, очереди, исполнение проклятий, видимое после гипноса, невысказанную брань, смотришь и читаешь на желваках намерения, терзания совершёнными убийствами, иные узуальные терзания, порою складывается обскурантистская мозаика, невозможно измыслить при всём хитроумии головы. Взялся наблюдать за онтогенезной историей, по мере развития разбить пару роковых хундсгугелей, задать, разрешить в разных контрапунктах, происхождение комплотов и противоречий, растолкать и проследить группу судеб на протяжении растянутых поколений-паровозиков, вводить в обращение концы, с 1349-го, начал прядать ножками мальчик по имени Готффрид, в новом замке местности отчего прозвище Невшатель. В этот мировые будни не отличались нашествиями то марсиан, то проксимоцентавров, разве особенно делилась бубонами. В Норвегии едва не половина всех викингов, францисканцы по сию боясь Гонория на подошвах на острова к западу от тамплиерства, как следствие пройтись по евреям, виня, слишком долго хранят закладные, колдовстве для появления нулей и лжеучении – намеренно пропускают букву в заплечной сумке, в Майнце обложили дровами шесть тысяч, в Кёльне под корень одну из самых древних бегетрий, тысячами жертвы в Эрфурте, сотнями в Брюгге и Генте. В остальном обыкновенный для тогдашнего понимания не-учи-как-жить. Немецкие рыцари любовно осаждали Изборск, Галицко-Волынское княжество пересмотрено поляками, очередной Плантагенет Эдуард III находил важность в указаниях шерифам возобновить из лука в ущерб футболу, лондонцы по улицам дутые свиные пузыри, гонения зилотов силой турок и православной церкви во главе с афонскими монахами из исихастов, в довершении чехарда Иоанна Кантакузина с генуэзцами, разумеется, венецианцы, сожжённый флот, непомерные налоги, строительство нового, опять война, как результат признание притязаний генуэзцев. Умерли хорошие и плохие, небезынтересные для истории и. По средам скорблю по Аль-Омари Шихаб ад-Дин Ахмед ибн Яхья ибн Фадлаллах аль-Омари ад-Димашки, арабскому жопосиду, думающему, учёный, по Уильяму Оккамскому и дону Хуану Мануэлю, автору «Жутькнига примеров графа Луканора и Патронио», нескольким другим. Кое-кто в тот год и родился. Из примечательных Макарий Желтоводский. Из примечательнейших – Готффрид Новый замок, учёный для своего, натурфилософ по джинлампам, астроном без таблиц, географ в лучшем смысле, дьявольский путешественник, криптоалхимик, фигура неоправданно не замечена современниками, сам не высовывался пока не закрывали на ремонт эркер-клозет, представляет персонажа до небес многосмысленного, шустрит десяток тулов, у каждого свой на ход вещей.

Проследил как выносили трёх сыновей Карла, Якоба и Анатолия, дальше понеслось, расселились по Европе, схватили в членах добродетелей и злодейств основателя, выявлялись на протяжении более ноль шести тысячелетия. Апогеем смешений изобретение выспреннего орудия девастации – грибов небесных. Далее 1967го загляну, но не оглашу (разве заглянет Гуан-Ди, думает, может куда угодно, хоть в замыслы Л. К.), это уже в предисловии, что объявлено в предисловии не вырубить топором и не выпилить ленточной пилой. Подобно ведьмам и кружкам моркови вижу через срез бульона. Имеет размеры и потребности, чугунный, в саже, наростах запёкшихся неистинных картин, на лакированной распластанности в правой от входа части комнаты на маяке, сквозь мутное брашно, при добавлении рибофлавиновых отрубей (не следует с мякиной) делается ясным, я, Христоф Радищев, вбираю и отторгаю шесть веков и четырнадцать поколений Новый замок. Без толку словоблудить, можно с толком фрагментарно-путаного познания. Самым познавательным, после желудка неизвестного науке существа, изба на краю АПЗ-20, ботанического и густого леса, вдалеке становится голубым.

В избе старой Герды, безответственный субарендатор-тенант, неавантажно-плохо и сдержанно-отвратительно для гуманного (возможно при виде именно замечено: «основаньем вросши в землю, высится крива изба»). Рассохшиеся подвальной крыши, между щели, чрез иные и мышь, и карликовый варан, и карликовый пудель, плашки из ланолина не метены, Бог сколько, дожидаясь когда в Солькурск «Лакричника Лулу». Жилище старухи из одной, умещавшей надобное для худого жизневедения и не худой философической промышленности, околоточным в углу подавляющая, грязная от сажи и разводов, поверх, под потолком из всеразличного и одеял, свито, вминает боками свои же складки сама хозяйка физического бедлама. Кроме в избе широкий, непобедимый столешницей, без скатерти, дважды рисовали, стиралась от усидчивости в сидении, политаламиями, запечатанными амфорами и застывшими в янтаре картами местностей, заваленный парангами и визориями, ржавыми и немытыми по соображениям. Крошками, отъятыми сводами от сала, олигархическим цвилем, едва не поросший олигархическим мхом. Насильно в гарнитур с двумя разномастными, подглядывать в окно снаружи, могли приняты за колонны стола, полированным и вторым, пьяным вдрызг хозяином молотка, выискивал сырьё в аду для улиток. Неудобный для седалища, содержащийся в доме десятилетий, надобности пюпитра, мольберта, аналоя, дирижёрского пульта, прикола домашних дирижаблей.

Ранним утром, за окнами Мельбурна рассвет, звёзды начало утягивать в чёрные пробелы, тревожная дробь, дверь отворилась. Просунуть пальцы в щель между и косяком, отворять в какую надобно, в салуне на фронтире. На пороге высоко-сутулый изоколон в котелке и фраке. Хозяйским образом вторгся, рыться на столе в поисках канделы. Во время копаний мясистые пробормотали пять: «грязное животное на службе бактерий». Худой огарок найден и незамедлительно. Что за археологическое блядство поутру? – надтреснутое. Ворох тряпья на печи страхолюдно ожил, взлохмаченная голова с носом более представляемым длинным, нежели длинным и разноцветными радужками на передовой зрачка. Хозяйка под стать обиталищу, род Стюартов конспирологии. Кособокая, тут и там в грязи, с неухоженными гомологами когтей, к этим прелестям вместо левой деревянный протез-палку, расширявшуюся к фордеку, куда утверждалась (можно как убогую, но это уж слишком сгустит краски). С добрым утром, мать-природа. А, червоготлиб, это ты пронырнул, заняла сидячее, свесила с печи обе, деревянную и собственную, оголившую коричневую пергаментную, во взбухших венах и россыпи гигромов. Не снёс фарса, отвернул в сторону плесневелого стола. Я, Гердочка, я. Ты вставай, родная руина, спускайся ко мне, как к внуку, станем стряпать купчую бумагу, если, конечно, у тебя найдётся поверхность. Не станем мы ничего стряпать, бант ты из ленточного червя, или я вчера не по-человечески тебе сказала. Мною замечено, что вы, женщины, многое говорите не по-человечески. День тому ты сама явилась в лавку и сказала, желаешь предать карту за рубли, обеспечены золотом. Вчера поворотила свой очаровательный. Так вроде сегодня по календарю у нас день согласия или мною избран не тот параллакс?

Карта моя. Весь век у меня была, у меня и останется. Это весь какой век, восемнадцатый? Понять тебя, чёрно-мыльная душа, не трудно. Если смотреть с твоей колокольни, то понятно, отчего ты так в мою карту вцепился. Только на всё смотрю со своей. У каждого своя колокольня, вразумляешь, нет? Ну как же ты неправа, бабка, и твой размах Кристофера Рена мне претит. У каждого она своя, когда на чужую не взобраться. А потом сразу подвинься от спуска, ходи по чётным ступеням, после десяти не скреби по стенам и прочее. Посмотрел завладел. Ничего не отвечая, с кряком вниз, кутаясь в дырявую шаль, простучала к. Уселась, взяла с поверхности куриную булдыгу, стала глодать (так беспросветно всё описывать право не стоит), пеньки бикуспидатов. Чувствительный не снёс зарисовки, встал с дифроса, на малость назад. Откуда такая привязанность к в сущности подтирке? – уговоры. А я дам лучшую чем ростовщик, но худшую чем коллекционер всего из амальгамы цену, хоть наймёшь служку, чтоб он разгребал твои богатства, наткнулся взглядом на стол. Да я богаче фатера римского, во охренел. Весь век жила одна, одна и помру и там ни с кем знаться не стану. Отстраняясь от диалога, хочется осведомиться, на сей от себя, какой век и сообщить также отстранённо, Готлиб несколько назад (чуть меньше тридцати) сам устроил, карта украдена у него и отнесена Герде. Приверженность традициям себя не оправдывает. Ну а что ты скажешь на то, если я, в свою, скажу тебе, знаю куда ты прихромаешь, если станешь сверяться. Да ты нюхач. Предок, Готффрид-жидовской заусенец, когда карту составлял, мог, конечно, принять раз или другой кучу камней за лабиринт, но не до такой же степени.

В место, где каждая жертва идиотии, которой не сидится дома, узрит природу добра и зла. Да этакое место я и прямо сейчас могу изобразить. Сперва изобью тебя до полусмерти, а после противоестественно уестествлю. Карта ведёт к хартии, в давние времена составили эти марвихер-деятели искусств и прочего, Сатрап и Северин, которых, вернее всего, не было вовсе. За окном серело небо, делая синусоиду света менее звёздной и посылая сказанный эффект в единственное в избе окно-не-подглядишь-но. Хартия, это что? – Герда. Документ какой-то, что ли (ну это уже переходит всякие границы)? Документ, передразнил, да это, должно быть, один из самых проклятых детерминистических документов, какой только можно себе.

И стоить будет подобающе. Затвержён договор о доброзле, о существовании и сосуществовании, а олухов, хотят об этом договориться, всё ещё с избытком в нашей заткнутой к кентавру в зад Ойкумене. Церковь отдаст половину своих скипетров и архиерейских домов, лишь бы только взглянуть на хартию или снять с неё копию-палипмсест. Интересно говоришь, Готлиб энциклопедический недобиток, не такой уж ты пустоголовый, как я воображала и писала в своём девичьем дневнике, добавив в голос (о эпосы и хрии маяку Александрии), толику ласки и красных чернил, старуха. Только откуда в твоей башке забрезжил свет относительно всего этого? Хотя если лжёшь, то ты самый тупоголовый торговец древностями, когда-либо стряхивал порошок из мумий с жопокисточки. Ведь теперь я ещё больше растворю карту в себе и тебе не видать её даже за все перлы всех пятидесятников-единственников и мормонов-аккуратников. Подумай, Гердочка, на какой забор мы с тобой лаялись в первый день второго знакомства и куда ты меня послала после, если опустить всё сквернословие. Утомившись стоять, отошёл в дальний от старухи и на корточки, уперев спину между смыкающихся в этом. Благодаря черноте сделался почти, зло на фоне зла, глаза симафорили матовым и слышались тихо выпускаемые.

Ты велела мне присмотреться к тому простаку Гримо Вуковару, бывшему живому манекену, съехавшему с ума, видя, старуха молчит и решив, выпала из действительности, Готлиб. Всё ж таки есть в тебе ведьмина слабость и дьявольский зоб, кое-что ты и впрямь предвидишь внутрь себя. Так вот этот Гримо и взбунтовал во мне правду о хартии. Не вполне он, да это уже не важно и отказывается поступать в твои серные жерла. Отбросила кость, соскочив с табурета, дохромала до, где облегчал Готлиб. Взяла за подбородок и пристально в глаза с пронзительностью попавшего в капкан королевского егеря единорога. Он звонил из той телефонной будки? Звонил?

Ну звонил, чего ж так глотку драть, меланья? – не пытаясь высвободиться, Готлиб, и впрямь недоумевая, зачем бы. Звонил, утвердительно старуха, отпустила гостя в собственное распоряжение, не всегда полезно. А ты, значит, слушал? Многогрешен, шутливо (кому только из двоих понятно?). Но эта тварь, строящая из себя провидца, не желала говорить ни с кем уже долгое, ещё с кунилингусных времён моей матери, зачем бы полоскать с этим Гримо? – хозяйка в задумчивости и смятении деревяшкой по полу от чего деменционный секстет. Да даже если и посмердел малость из пасти, его мог обонять только собеседник. Как же слышал ты? Да уж пришлось постараться. Он думает, слишком хорошо сложён для лжи, но знает лукавство и пьяную одурь. И если ты тоже сейчас лепишь умеренно, ну да с каких щедрот оно б к тебе ещё привязалось, легендарное отходит на второй план. И у меня есть карта, которая приводит к хартии. Есть-то она у тебя есть, пока добрые люди не отняли, однако я слышал то, чего нет даже на твоём столе из остекленевшего пармезана и за здорово живёшь не предпочту поболтать, билет в экспедицию или что-то вроде, но только без посредничества кассиров. Думаешь, я не знаю, отчего ты кинула кости в этой избе и отчего каждую неделю, непременно в ночь с воскресенья на понедельник, таскаешься в Лазаретный и силишься соединиться с? На меня иногда находит, я тщательно подбираю клиентов и когда настаёт момент фидуции, знаю о них не мало, иногда даже много. Ты всё это время и сама была не прочь нюхнуть провидческого смраду, но это всё равно как ты бы попыталась соединиться с Готффридом и всё выспросить у него.

Тот мсье неочевидность не стал болтать с такой ведьмой как ты. А с сумасходом Гримо стал. И мне, скромному служителю старины и коммерции, позволил послушать. Так значит теперь я на коне, а ты, даже владея картой, в грязной абсолютической луже. Так вот я, проявляя обыкновенно не свойственную мне добрую волю, спрашиваю тебя, скверная ты старуха, зачем тебе хартия? Можешь подумать, но не вздумай лгать.

Да уж не для того, торговать бесценной реликвией направо в руки шестнадцатой графы из каталога сект, после налево в пасть Святогору-Онану, втюхивать её церкви или ещё каким-то исконно-североамериканским богатеям. Прочту раз-другой и можешь пользоваться. Ты правильно мыслишь, моя безобразная старушка. Могла бы сделаться торговкой в стране без валюты. Так всё-таки ударим клешнями? Ты в общее дело карту, я знания, обрёл в Лазаретном (как будто посреди проводилось публичное вскрытие). На месте, так и быть, дам тебе носом по строчкам, сколько пожелаешь, но после, прощальный жест, прощайте матушка Альма-матер, мы, как убранные от стены колёса дилижанса более никогда не будем с вами близки, неточная цитата из пьесы драматурга-неявного плагиатора. По рукам, Герда когтистую лапу, не без отвращения облекли выкрашенные в чёрный роговелы.

Ну а теперь насри мне в душу, что там по проступанию? Не так быстро, ведьма. А то ведь ты мне в одеколон яду насыплешь и даже твоя нога на зазудит.

Давай, говори, чем твоя карта не карта. Тебе вообще известно, что на карты, что бы их разобрать, следует повнимательнее посмотреть? Не тебе, молокоотсосу, поучать мои седины, я смотрела на такие карты, за каждую из можно купить тебя и твоё дело со всеми артефактными потрохами. Сейчас я тебе покажу, смотри, пока глаза в кратер не вывалятся. Вдавила в пол табурет, протез на не отжившую своё, блеснув накрахмаленным изнутри исподним. За деревяшку и, крякнув, отделила от плоти, открутив как иллюминатор на линкоре. Сопровождалось чавкающим, будто не конечность из скелетной поперечно-полосатой мускулатуры и гидроксиапатита, сросшаяся сыромять, наполненная загустевшим экссудатом, иной по отвратительности (уверяю вас, эти определения здесь совершенно излишни, это не «Чрево Парижа» и не «Меданские вечера», а вы не А. В. Амфитеатров). Морщился, но не отворачивался, любопытствуя, куда прячет и есть ли трансцендентные татуировки. Прятала в протез, татуировки тоже. Пергаментный лист наружу, вытерпеть киноплёнку в обратном (карта между семи жёлтых сверхкомплектных), после манипуляций дождался журавлиного косяка. Взглянул и понял, Кант понимал обыкновения «Фридрихс-Коллегиум» в части обхождения с химическими приборами, немедленно в поход им не отправиться.

О том, отправляться, узнали вместе в одно. Узнали и всё, Вестминстерские провизии. Никто не сообщил громким, идущим из ниоткуда, никто не получил эпистолы либо какого-то надлежащего, где: «Скоро состоится святой поход. Всем изготовиться и обновить полосы на турнирных копьях». Не явился ни Раймунд IV, граф Тулузский ни Гуго де Вермандуа, ни Этьен II, граф Блуа и Шартра, ни герцог Нормандии Роберт III Куртгёз, ни граф Фландрии Роберт II, ни Готфрид Бульонский, ни герцог Нижней Лотарингии, с братьями Евстахием III, графом Булони, и Балдуином, также племянником Балдуином Младшим, ни Боэмунд Тарентский сын Роберта Гвискара, с племянником Танкредом. Узнали, потянулись обкашлять на высокопарном. Подходящим лоб внутренний замка. В квазиурбарической констелляции. Леди Гаудента, улыбающаяся, добрая гиена, фемининная роль со светлыми, заплетёнными в два бутербродных подплёта, на перевёрнутую говновозку. Сэр Сомниум, тучный сэр неопределённого, на низкой винной бочке, от такого ниже. Дисбалансу между поглощениями и затратами далеко до ещё одного, воистину необъятного, складочного, брюхатого, голова сразу к стану, минуя существенное для прочих, хомутом. Сэр Пигрития. В тени на той же притаился теогоно-невзрачный, с угольями, на всех с отрицательно окрашенной неприятия. Сэр Малум персоной, аттестация, соучастие, многим не ясна, необходимость выслушивать решения суда стоя или креститься при виде церкви.

На телеге с неразгруженным (воз сена), под дождевой винеей, неразлучные дамы, фривольно ногами и шлейфами на колпаках. Одна лощёная и (только не скользкая) скользкая, с неопределённым и серым до приятия мракобесия верхним фронтом. Леди Ментир. Рядом разлюбезная товарка (Эмиль Золя умывает руки), страшная, жаба замужем за болотом, немытая, нечёсаная, кривоглазая и косоротая. Леди Парвифисента. Ещё одно остававшееся во дворе сидячее не всем ветрам, на телеге о бок с ненавистными приходилось ютиться госпоже. Ригоризм до отпадения неприступности, нос вверх, руки накрест на тораксе. Серые мышиные в пучок-полустог, в позиции двумя коваными фибулами, изящно в две паутины, словно в ушах быстро умирающие пауки, разрастались, не концами на макушке, то стягивались к сплошному основанию. От соседствующей леди Парвифисенты сколько возможно, несушка в отпуске на насесте, на борту телеги, обыкновенно не откидывался, теперь близок. Без экивоков, леди Консциента. Последнее во дворе – колоду для рубки, пожилой седовласый, со взглядом на вещи и точильщиков кинжалов, растрёпанной якобы ветрами странствий бородой (вопреки моде), для поддержания в виде держал двух, утреннего и вечернего. Сэр Мессир Кордиам с тремя занозами в седалище. Конгломерат галек в сборе, слово сэр. Ну вот нас и толкают в задницу к походу, завывающим бодрый старик. Не долго музыка играла, но и не умертвили во младенчестве, а моги бы.

Перед нами святой поход, так что облачайтесь в святость и не разоблачайтесь из святости. Завтра два отряда должны на восток, зная это, крутитесь как хотите. Я беру своих кобыл добровольно, ты берёшь своих кобыл добровольно. В противном заставят копытами тянуть соломинки, а у нас строптивость по сию пору шкалит выше шкал. Ха, ха, не по нраву, сэр, выявился из тени сэра. Ты говори прямо, леди Консциента заблюёт всю Месопотамию, окажется подле леди Парвифисенты или леди Ментир. Или меня. Ха-ха.

Молчал, спокойно на сэра, мелко подрагивала нижняя губа, по правде сказать, несколько жирная. Благожелательно покивал, к остальным. Неужели и в преддверии общего разлетания на атомы мы станем быковать на старофранцузском? Кроме как сегодня прощения не попросить. Дальше только сшибки и ошибки, всякое благожелательство будет искоренено. Эта ветошь мои заколки хотела себе оставить, а я не быкуй, леди по адресу леди. Сама наплела чудес, что ров не заполнить, а сама только я за порог светлицы, совершила акт. А как они меня кистенями охаживали, леди. А как ты сам, сэр Мессир Кордиам, меня в колодках запер, а ко мне сзади даже никто не подошёл, противным голосом леди. По-рыцарски загомонили все. Всякий норовил былые оммажи, раскалённый шлем от соседей, высказать в лицо, покуда можно дотошно лицезреть и с выгодой использовать.

До того, леди Консциента выругала леди Гауденту, обрадовалась появлению у неё героической вскрупины, в тот вечер предлагала себя каждому встреченному в замке. Как собачатся сэры и леди собралась чернь из псарен и с верхнего рынка, шуты из замка, немедленно скрестили охотно испускаемой, готовы во всякое, едва занадобится господину, карлик в колпак с бубенцами, через внутреннюю лестницу на стену над двором, оросил всё благородное, тут же исчезнув. Распалялся сэр. Охотно масла в возгорание, поддакивал, соглашался со всеми спорщиками (напоминало Готлиб шёл за Гримо по Солькурским), засветился когда леди Ментир водянистыми пальцами груди леди Парвифисенты, отквитать соски. Молчал сэр, с удручением за разгорающимся. Прерывать себе дороже, ковырял в ухе стилетом, вперялся в скандалистов. Встал, явив употреблённые за жизнь витамины и недурную осанку, как вскричал во все, брошенные в псарнях командоры подавились разрастающимся. Дождевая бальма, натянутая на четырёх кривых едва не рухнула на арбу, не устроила массового нашествия призраков. Призываю всех замолчать.

Умолкли на полу, последовав призыву (да, это правда, многим рыцарям порою не хватало только внятного призыва, продолжали делать то, делали). Сэр замер с открытым, смея продолжать сквернословие, но из любопытства. Сколь бы хорошей не была у вас память и навыки выбивания долгов, все мы часть целой душевной лепёшки. Метаться нам свойственно.

Мы извращённые леди и извращённые сэры Нового замка. Знайте это, как знаете свои разы за стеной.

Завтра святой поход-развёртывание. Сэр развернулся, покинул внутренний, оставив в позах, застигнутых децибелвлиянием (поза уестествлённой куницы, поза журавля-эзотерика, поза трёх устыдившихся великанов), в сторону ведущего из замка полукаменного.

Под каменным мостом Где прощаются с жизнью Живут сёстры печали Под каменным мостом, где предпочитали распрощаться с жизнью, как с возмутительной, но понятой шуткой, жили пубертатные сёстры печали. Старшая печаль и печаль младшая, что неестественно, однако пригодно для изречения другим. Жили как полагается макабрам могущим вызвать симпатию, в небольшом уютном, из тёсаных булыжников, проложенных скрепляющим желчным. Вальма из чего-то морёного, обита настилом из многоугольных древесных, не мог вообразить и Карл Линней. Хоть дом под мостом, упросили хартофилакса обнадёжить крышу гниющими (потому что это история окончательного распада) листьями из собственной вредности и мнительности, нелюбви ко всему, может сверху. Был единственным жителем в округе, в данном рассмотрении вся Родиния. Соседствовал с сёстрами, жилось глянцево-политурно. На праздники в гости, пешкеши, друг у друга предвечных вшей, до локаторы в труху беседовали, апокалипсический хоровод на Юрьев, вместе хоронили выловленные оболочки самоубийц, не смог пустить всё по иному каменный акведук над домом.

В этот солнечный обе вышли и присели на круторе, пощипывая соседские бока, подзуживая друг друга снять маисовые портянки и ожидая милейшего. То, сегодня явится, делом несомненным, дождь из лейопельм. Сегодня у старшей ответственный. Говоря без экваторных блужданий, день её. Давно это было (ну не так уж, не так уж), всё равно помнилось и раз в год по случаю импровизированный шабаш-изгаление. От смертного сонномушья жизни, многочисленные, выдуманные сёстрами и принимаемые хартофилаксом, единственным смыслом растянувшегося в пространстве-времени, помимо прочих качественных смыслов. Старику-то что? Да, старику-то что?

В своей церкве-оборотне от дня весеннего равноденствия до дня летнего солнцестояния или пока у верховного друида не сделается радикулит роется в папирусной экспликации и книгах, перекладывает с места на место, составляет реестры, собрания, путанее только представление Евдокса о системе мира.

Много назад умер епископ, умерли эконом, сакелларий и скевофилакс, единственные друзья, из церкви, богохульствовал в юности, давно. Прибрёл в долину, жительствовали сёстры-бутоньерки, возвёл малую со сменным куполом, было привычней, зажил себе как непорядочный старовер. Вода в реке, виндзейлем основательного агиасмного штокверка, протекавшей близко дебри, всегда отливала одним зеленоватым.

Утверждение в духе человека широкой натуры, узревшего уд великана: не слишком широкий, должно быть саженей в семь. Против дома сестёр, под бюгелем затон, на лобное уклейкоорфеон. В дни особенного безделья (когда совесть не пускала их в огород, поправить шляпу кутафье?), налаживали снасть и удили жаброплавниковых, изготовляя суп, высушивая на активности хромосферы и в жернова с хлоридом натрия и покрытосеменным. Расположились на двух мшистых своего предкрылечного бонсэки, лица к излучению, поглядывали в сторону виднеющейся справа церкви и идущей от свит-трека. Ждали, материализуется хартофилакс, имел задатки непредсказуемости, мог из затона, схватив за ноги и утянув в свидетели на рыбный процесс. Тот праздник старшей позабыл и думать. Давеча под вечер наткнулся на два неизвестных с Зенд-Авестами, не замечены при последней описи, пролистывать и заносить в реестр. Досье долгим и кропотливым, стойкие задатки криптостатиста и квазичинодрала, но по сердцу-сгустку. Провозился до утра, разобрался с первым из под гнёта экстерьера чуланом. Без передышки за второй, пока пёрло. Фанза, маленькая деревянная изба подле церкви, распёрта одной комнатой. В ней спал, в ненастную погоду провизировал, в прелестную выходил с этим на натуру и сиживал за столом-чемоданом. Библиотека и фолиоарсенал в капелле, в отведённом конкорсе, позади алтаря. Поддоны до пятисаженного. Подобной по редкости мало где можно, не заливал спумулитом Везувий. Собраны элукубрации досократиков и послеплатоников, потуги бочковых поэтов и сочинителей небылиц. Стеллаж отведён под образ хранения свитков, кодицил-директив, свидетельств древних папирологий и вымерших народов, вымерло несколько больше, привыкли полагать теперешние атеисты и социал-демократы от науки. Свет масляные пентагриды, местожительство стены, каждая в отдалении от, не подкоптились, не перехода к пиромании. Проглядывая сквозь пальцы химический арахин, не одарённого в алхимии из когда-либо рождавшихся, сумел горючее, не прогорающее со скоростью сала. Наполненная до краёв могла без перерыва на выпростать фитилёк около десяти. Пролистывал том из сундука, наткнулся на фарцеции легкомысленного, сеющего маловесные, пропаганда ничего, кроме глума и утехи для стрекозьих умов. Бывает отрадно для измученных тяжкими раздумьями базальных ганглий. «Сказ о японо-итальянской дружбе». (Сочинение господина Изуверова). «Эпизод первый. Мигрень у Маркиза. Вынужден послать за доктором. Должны явиться двое из якудзы, получить изрядную на развитие япономамы. Деньги в кожаном портфеле.

– Что там и во сколько?

– Доктор сейчас, якудза потом.

Эпизод второй. Ганс пренаглым образом рвёт яблоки, укладывает в чрево потрёпанного портфеля. Озирается на стоявшую в глубине сада хижину, опасается появления хозяина.

– Эй, забор, съеби, у меня портфель.

Молчание.

– Эй, забор, я из тебя удочек понаделаю.

Молчание.

Эпизод третий. Ганс приближается к перекрёстку.

Его сбивает несущийся на всех мальчишка. Короткие брюки в дорожной пыли.

– Ах ты урод великовозрастный, не мог раньше свой зад вытащить или позже.

– Эй, ты чё, чё за нах? Куда сверкаешь?

– Да у одного урода с хрустами в башке звонарь раззвонился. Думает шарлатан ему поможет, послал.

Я сперва его послал, потом рассудил, не лишние.

Ты, орясина, не знаешь, где здесь шарлатанят, чтоб не сильно за чертой?

– С твоими короткими и до соседнего хрен дотелепаешь. Ладно, только сперва сбреши, где этот долдон чалится, а то есть близко, но с жабьим декоктом, а есть далеко, но стетоскоп треснул в одном или двух местах. И как звать воплощённое похмелье?

– Если скажу, буду до ночи живот надрывать, думает, масть держит. Короче Маркизом, ей-же-ей. Центр паутина на Садовой, во втором дома чёрствого пекаря. Нанимает весь этаж, имеет отдельный вход, чтоб пустословьем не отчитываться.

– Тогда сверкай как можно дальше, дольше проживёшь, пшёл, недобиток.

Эпизод четвёртый. Ганс отправляется к Маркизу.

Открывает напудренный лакей, осведомляется о цели визита.

– Какая тебе цель, собачья бакенбарда. Хочешь чтоб твой балдох копыта отбросил от нелатанного купола? Тогда сторонись, до полосной не дойдёт, трепанацию спроворим.

Эпизод пятый, действие первое. Ганс препровождён в кабинет к Маркизу. Тот сидит в кресле за столом и трёт руками виски.

– Руки прочь, полудурок. Где рецепт с подобным?

– Ты кто такой, тля, где пенсне и эспаньолка на любом месте?

– Арабы срезали, когда послал на хер Авиценну.

Пилы с кровавыми зубьями и стрихнин в красочной обёртке есть, значит и результируем. Только нах, хрусты готовь, я так просто не являюсь, не офилантропил до такой. Давай, удивляй, что болит. Верхняя костяная мошонка?

– Смотрю на тебя яйцами и диву даюсь.

– Времени мало, опадленный кусок, потому п-больство про большую семью и скверно идущие дела прибереги для оленей из окружения. К делу, к делу. Сколько младенцев вчера за ужином ухайдакал?

До которой степени нажрался спиртами? Скольким полёвкам откусил голову в полночь по предписанию прошлого шарлатана? Сейчас развелось, в поле один не сядешь. Плодятся как плесень. Ну ты давай, не молчи, упырь.

– Ничего не принимал, дай опомнится, гнидавошь.

– А жена это дело с тобой пробует хоть раз в год?

Не блюёт после? Если она что-то подмешала в ритуальный поцелуй, то нах такое лечение.

– Всех жён в кладовке без дна запер.

– Хоть одна светлая, небось не сам допёр? Так о деле.

Эпизод пятый, действие второе. Ганс заходит за спину Маркизу и ощупывает его шишковатую голову.

– Так и думал, кровопийца. Мобикус гелестратум или в переводе… да тебе, недалёкому, и такое не сообразовать между ушей.

Эпизод шестой. В кабинет входят два невзрачных японца. Замирают возле оставленной открытой двери и бесстрастно смотрят на представшую картину.

Ганс продолжает лечение. Маркиз успокаивающе машет рукой.

– Что хорошо, случай печальный, что плохо, отнюдь не роковой. Лечение, так и быть, правдивое, а то репутация исхлещет. Жри яблоки и дрищи. Сок вместо крови, варенье не из мизинцев, запеканка не из почек галдящих за стеной. Ща выдаю хруст в перспективе, ты мне пять червонцев, сам сказал, «падлой буду».

Эпизод седьмой. Ганс отправляется к столу, извлечь из портфеля яблоки и получить плату. Маркиз, не оценив произведённого сеанса и заподозрив в Гансе одного из тех самых шарлатанов, плюя не попадать в, таким трудным, багровеет и угрожающе приподнимается со своего.

– Да сиди уже, нехристь, видишь, другие нехристи пришли, но прав, перетопчутся. Не в том положении, скакать как козёл, хотя такой и есть.

– Ах ты херов щенок, херов мальчишка, херов молокосос, херов надувала, херов очковтиратель.

– Но, но, но, облуда, попридержи, я ещё хруста не слыхал, а ты уже.

– Тебе ещё и хруст? Да я батога из собственных пятипалых совью, чтоб тебя внутри жопы отстегать.

Эпизод восьмой. Маркиз предпринимает отчаянную захватить Ганса через столешницу. Тот решает более не задерживаться, хватает портфель и кидается наутёк. Маркиз некоторое время стоит, беспомощно глядя то в отвратительно пустой проём распахнутой, то на застывших двумя глиняными Буддами японцев, без сил опускается в кресло, головная боль делается нестерпимей домашней канонады. Один из якудза совершает решительный вперёд, призывно смотрит на Маркиза.

– Вот нехристь безмозглая, где тут ещё могут быть, у дворецкого в заднице?

Эпизод девятый. К хозяину хижины в глубине сада.

Является не только хозяином строения, но и самого сада, деревьев произрастающих в. Сообщение действительности: пройдоха Ганс внуком старика и единственный родственник. Воровство в саду деда практикует с регулярностью. Старик решает, подействует прилюдный позор. Когда Ганс перемахивает через забор, дед выходит на крыльцо и отправляется вслед за внуком. Ганс всходит по деревянной лестнице и допущен во внутренности барских покоев. Старик обкладывает тамошних хозяев последними дураками и разинями, раз имеют неосторожность впустить к себе его пройдошистого. В стройный план, полный праведного гнева, вмешивается досадная. По дороге катит громадная телега, до отказа длинными нетёсаными брёвнами. Лежат пирамидой, обнадёжены толстой верёвкой, удерживающей соседствовать. Верёвка перетирается о шершавую и все брёвна в разные стороны, как раз против места, в ожидании реликт.

Грохот, ругань извозчика, брань самого старика, одно из брёвен на больную мозоль. Внимание к двери утеряно. Выскакивает спешащий покинуть негостеприимный Ганс с надобным старику портфелем в руках, скатывается по лестнице, пропадает из виду. Стариком не замечен. Возвращается к наблюдению. Из двери два японца, один в руках портфель, с яблоками, принадлежность коих. Старик устремляется навстречу.

С почтением смотрят как лунь бодро через бревно, одобрительно качают головами. Дед обутой в жёсткий сапог по щиколотке одному из, выхватывает портфель с деньгами Маркиза и устремляется.

– Что, косоглазые, похрумкали чужого налива?».

По стохастичности вспомнил, тряхнуть стариной и устремиться к сёстрам, во времени вокруг, вчера, сегодня или завтра, день, в якобы старшая. Облегчил корчи стула, второпях пожонглировал подарком, хвала месяцу Нисану заранее, чалму сдувает ветром к дому под мостом. И это называется гоминиды с анатомическими особенностями? Не люди, не боги Откуда им знать …про добро и зло, взволнованно кто начал, знающий толк, показания свидетеля, пытка в лоб присягобиблией, коротышка, едва выше подземных, задрав капут и жадно на собеседника в черных засаленных, унылом котелке, с чернотой на двойной штрих шире склеры (ммм, как будто что-то знакомое). Бросаются гробовщики, мормонские коммивояжеры, неудачливые мошенники шелкующие на автомотрисах, бомбейские чистильщики прибрежной полосы, обнищавшие розенкрейцеры, духи, нашептали Александру Эйфелю строить башню, инженеру Уайзу продать концессию на Панамский, Гофману взять имя Моцарта, распорядители вагонеток солькурских шахт, отцы чьи дети сами решили принять постриг, приблизительно так один солькурский скваттер, вздумавший культивировать кротов и бобров, молочники Зоббурга, сочинители ансерпиннамов и тайные археологи. Готлиба Нараяновича С. к последней реестра, с некоторой, не малой для, смыслил в археологии тех дней.

Владелец-на-крови небольшой лавки, в склепе, продавались старинные, более раннего нежели антиквариат и свершались иные дела (однажды поехал в Африку с фигуркой Генриха Шлимана в чемодане, к Анри Муо, эквивалентил даже сочувственно, понимал, Ангкор-Ват нигде и никоим не отсимонишь). Удручался докладом из агентов, вынюхивающих существование, если повезёт, местоположение нещупанных артефактов, как сам в последнее время склонялся. До касательства к археологии, предпочитал шукать по подвалам, потом продавал или обменивал, самостоятельно. Вдобавок к мрачному наряду наследовал от отца гриснец, вкупе с версторостом раздирало метрики неприкрытым гробовщиком из ритуальной подай-сунылым-лицом, договаривается обо всём на цвынтаре, может углубить могилу и сколотить, и отлакировать гроб, и спихнуть через выкоп. Милый, добро и зло мало кому интересны в наш век, их чрезвычайно тяжело продать, если только ты не наёмный убийца, иди, подумай ещё. Напутствовав таким, опустился на скамейку подле ступеней, в подвал лавки, забросив одну на вторую, оголив грязные носки в бело-красную, смотреть на снующих во все крестьян, городовых, более легкомысленных чем сам торговцев, институток с тайными мыслями, гувернанток с подопечными, суфражисток с лозунгами, миллионщиков с красными шеями, унылых волонтёров, богумилсектантов, коляски с верхами, извозчиков с отобранными номерами, солдат с ранцами и депешами, перемещались перед глазами сообразуя дихотомический калейдоскоп. Пару месяцев или около Гровер Кливленд стал новым Соединённых, в Австро-Венгрии уравняли немцев и чехов, на Балканах статус-кво, сегодня из тюрьмы Оскарчика, особенно яростно порадовался, ожидая новых преобладаний эстетических ценностей над этическими в прессе и въяве. В семь встреча ещё с одним, готов личвремя для общественно-полезного продукта в конце месяца, в этом мае дела не шли, а вешались, обрушивая на голову фальшбалки, решил наколдовать у порога письма раньше обычного. Встреча в трактире «Бэкон и свинина», старинном монрепо по меркам их, существовало до рытья катакомб и до, однофамилец второй «Органон».

Агент, по основной профессии, надуманное призванье, конопатил для наследников щели династий, чертил и разукрашивал генеалогические, в процессе этих копаний в семейных крамолах и инцестах, выуживал для Готлиба сведенья о том или ином, и вещице или возможном месте в пространстве-вампуке и времени-агрегации. Отягощаться поисками и восстанавливать как там всё раньше любил больше чем ауратус ауратус аквариумное стекло, но меньше чем земля – притягивать предметы. Просидел на скамье до начала седьмого, почти не двигаясь и не меняя, запер внутреннюю, наружную, фенестр, хвала архитектурным просчётам, не, позвякивая треншальтерами от всей жизни, в тратторию. Агент поджидал, сидя в углу за пустым, принципиально не выворачивая карманы в таких. Кивнул трактирщику, расшифровывалось приветствие и обыкновенная надобность, подсел к знакомцу. Делал я тут заказ для одной дамы (от Каролины Ансбахской до Фанни Каплан), случайно наткнулся на связь с семьёй, давно терзавшей мозжечок. Благодаря этой даме смог получить доступ к материалам и узнать о том своём роде гораздо, почти достигнув лимфатического узла. Оказывается после Невшателей сделались и Замеками, чего я никак не мог, а, стало быть, и Вуковары тоже отсюда. Готлиб слушал болтовню не перебивая, убеждая себя, принимает людей такими, сами неосознанно преподносят. Тоже под властью сильнейшего увлечения нашариванием, не имел склонности и потребности выговариваться, рассказывать наиболее невероятное. Да и всё всегда вероятно. И столько самоубийц, столько неизвестных людей, да, теперь я стал понимать, всё не так христоматийно. И все зачинают детей в позднем и живут до девяноста и больше. Ксения Вуковар состояла в связи с этим Елисеем Старокитежским, основавшим самый большой странноприимный дом и приняв в него самого себя. Князь Иордани в шестнадцатом, вот он-то тебе и. Если б не Ксения и Китеж, нам бы перепали только христопереиначивания, которых и так жопой жри, однако они, как ни странно, разделяли для кого он муж, а для кого отец, от этой ясности ненавидели ещё более люто, всё передали по персоналиям и через триста с гаком, и теперь ты этого Елисея вполне можешь. Да было бы что, а я-то не подведу. Есть и даже больше чем ты сможешь унести, так я думаю. Тогда найму телегу или туда не доедет? Доедет, намекаю на Иордань. Далековато. Обиженно вскинулся. Ну, Иордань так Иордань, а где же там именно? Сперва про Елисея, а где именно своей башкой допрешь, мне ещё растягивать лица в кленовые листы.

Поскольку, когда разговор про самое (психоанализ как он есть до своего изобретения) и не мог слышать собеседника Гримо, от молчавшего живого манекена толку как от упоминания листа салата в периодических изданиях, не зная к кому взывать, возделся, поморщившись от в оных, метнулся вперёд, назад, сам не понял как подле двери в будку и, обнаружив в поверхности, составляла сама и бардовые вокруг, несколько рифтов, в пояснице, глазом к одной из, пошире, немедленно навлекая незримый гнев эмансипанток и законных притворянтов. Внутри зажжено газовое за, как видно, платил Джон Рокфеллер, звонящий разбирал пагинации в прикандаленной к барышнясоедините книге, этот, не являвшийся электрическим, мог только с одним, в его свете узрел контрафорсившего спиной, слушая раздававшиеся из притороченного к наушника, одесную в задумчивости на стене будки невидимые явные и неявные приписывания. Стал разбирать как взбредёт в голову. Сумел про немые мельпомены, представления заставляли смотреть, тридцать лет не отдавал долга матери, никогда не поднимал пьяных из снега, в молодости воровал на базаре, в трудных обстоятельствах всегда предоставлял говорить другому, иногда прикидываясь слабоумным, сжёг два стога фуража для одомашненного подвида дикого двурога, прилюдно обругивал свою тень за, за ним ходит, плевал в лицо тому, заговаривал с ним о ссылке Овидия, ночью подпиливал оси колесницам, не отвечал на письма брату, один раз случайно, не вполне, отравил колодец и никому об этом не, однажды предложили ножны отделанные человеческим кордуаном, взял. Изобразив последнее остановился, поражённый натурой предположительного Сатрапа Арголидского, начал знаковать только через несколько долгих; о Северине Антиохийском.

Во время странствий приветствовал каждого встречного, однажды отчищал от перьев изгнанного народом бургомистра, не срывал листьев и трав, в ответ на оскорбления только пронзал взглядом, не доносил на шельм, крали у него книги или кости, всегда уступал место в повозке, даже если у самого сильно болели, не чурался склоняться над чумными, если кто был неприятен, всё равно беседовал с ним любезно, предпочитал работу праздности, однажды предложил обедневшему кузнецу свою спину вместо наковальни.

Стократ разобрал, невпроворт не сумел. Добро нежащееся в перинах и патрулирующее зло, хартию, армия Сатрапа отдирала от забора, опавшие в последний раз лёгкие Сатрапа и преображение Северина в экспонат собственного владения. Барыш со сдачи хартии в аренду имеет хартофилакс. Услыхав про хартофилакса перестал вычерчивать, на сей надолго. Издёргался, понимая, пропускает самое. Рука взметнулась к стене. Уставьте носы в карту. Один побродяжка случайно набрёл на долину Печали и что-то там запомнил от идола древлян до закопанного кентавра.

Гримо надлежит завтра весь день дома, дождаться… Чего именно-именно, прошляпил, могло нечто от высланной в XVI-м и потерявшейся между двух почтовых систем индульгенции до прохождения по Садовой войск Эмилио Агинальдо-и-Фами, кстати, вскоре всё. Стал с головы наушник, устраивать с рожком в сложившуюся систему отношений, Готлиб успел в несколько достигнуть чапараля, остаться незамеченным и многое знать. Вышел из будки, осторожно прикрыл, в задумчивости к воротам парка, как будто не в губернскую улицу, а в долину Еннома. Минование квартала, вход во двор и поступление на поверхность старой растрескавшейся, отдельным входом в жилище над заведением. Со стороны улицы на кожаных петлях битая ветрами и дождями трактирная: «Бэкон и свинина». Кружало, помещавшееся в доме, не имело срока давности, никто не мог припомнить по чьей лицензии и многие смыслы бэконосвинины. Явившись в свою, нанимаемую уже много лет, над трактирной залой, снял с головы парик, над медной шайбой с грязным жавелем смыл с лица грим и в одежде улёгся на узкий подле полукруглого окна. Проник в подушку, подушка проникла в него, немедленно начав наблюдать череду переходящих один в другой снов, могли не забыться и до первого заседания второго трибунала Страшного ландгерихта. Наблюдал за, афритом, звали Станислав Гаштольд, уд раскачивается как маятник, в считалке учитывается скверно освещённая зала, чадящие факелы на стенах, сквозняк, тревожит их пламя, тени двух людей, посреди помещения, длинный стол, низкорослый кустодий в грязном фартуке, из патл свиное рыло, подлеток, по-господски, зелёный бархатный камзол, шелковая сорочка с жабо и пышными манжетами и серые чулки, в башмаки с пряжками в прихорашивается чернь. Говори, Архисвин, пока не на детской дыбе, отрок, это слуги, да, слуги? О чём вы бакланите, молодой господин?

Я не умею понять. Сейчас сумеешь, я лишаю тебя отрубей на сутки. Твоя дьявольская месса с картой.

Как ты отгадываешь её? Так я и сказал, это ведь окаянный фокус. Так я и спрашиваю тебя, в чём здесь фокус? Сначала придумай сам как завлекать народ, а потом выкладывай оппонента кверху брюхом. Попробуй, посодержи пивную хоть день, тебе все пряжки заплюют. Налоги растут, а люди нищают. Гаштольд вниз и попытался вселиться в мальчика. Подправь свои дела, да не дури народ. Лучше вари доброе пиво, да подавай к нему закуски, сопровождалось выбросом кошелька. Сон оборвался и до утра петухов почивал без, совершенно момент, из Гаштольда в другого. Разбужен гнюсами феба и птичьей сарабандой на крыше. Вставал с рассветом и ложился с закатом из большой нелюбви к темноте, вампирам, любого рода летающим криптидамвспышкам в темноте и призраку жены. Поднялся с лежака, потянулся без сладости и принялся в окно, на улицу в лице редких в рань прохожих, не питая ничего кроме лёгкого амфиболического безразличия. Дворник вяло метлой по брусчатке стараясь сберечь больше мусора для инспекции, старосветская барышня с бидоном и в платке, вверх по улице, за ней, как играла им на поршнёвке, стая дворняг, на другой стороне против дома коляска с откинутым, подозрительный шпикочеловек в клетчатом и очках с тёмными пехштейнами, делая, декламирует в себя сплетницу, вылитый частный (любопытно где тогда прячется его), насторожился и подумал, не из лечебницы ли прибыл. В дверь постучали. Гримо несказанно, гости не баловали, если не считать гостем разбитного паренька, представился скукой и сказал, ошибся эпохой и его знакомец живал в двести восемьдесят назад и исключая достопамятного, недавно случился словесный перепихон, а, надо сказать, при той жизни, вёл, всякая беседа не с собой увлекала, можно было из описанного выше. Здесь нечем поживиться, уходите, громко живой манекен и дверь распахнулась. На пороге та самая помесь курьера Локи и кашмирского террориста. Любопытный гость наносит повторный визит. Звали, как помнится, Готлиб.

Чтоб вам аромат кофея в нос залетел, мсье Гримо.

Не случилось ли по моей вине побудки? Да вон вы уже и в уличном, небось за прессой спускались? Раненько вы, тиражи ещё не поступили. Того, не разделяет уличное и домашнее и всегда ходит, предположить не умел, живой манекен почти не источал запаха, в комнате не затхлости, сам не привык думать о всяких пустяках, анализируя впадал в меланхолический транс. Что, опять? Я, признаться, подумал, после того раза вы не придёте. Отчего это мне к вам не прийти? – ещё более Гримо изумился. Разве мог я не прийти, я же умею ходить. Как не прийти к человеку над трактиром, когда за окном бушует аллергическое разнотравье. Да ещё и такому выверенному создателем как вы (как мысли духовника Бастилии). Уже бывавший у меня источник поискового блуда, между пробормотал-подумал. Громко: вы, должно быть, явились на счёт хартии? Собираетесь задурить мне голову и сманить на поиски? Так её уже задурили. Вещей у меня нет. Пойду в чём есть. Стало быть идём?

Идём, идём, задумчиво Готлиб, лихорадочно, как этот простак, пичуга, рохля и выводок несуразности предков, этак с ходу прознать, явился из-за хартии? Надо было этому морфологическому каталогу кратеров Луны-предку, взять и всё так, ещё облепить всё дело столькими потомками, высовываются из щелей, едва поглубже. Простой вопрос, не касающийся детей и далее: не мог он разве рисовать обыкновенными чернилами, что бы потом голову не пришлось ломать?

Ну так идём, что ли? Или желаете что-то обговорить?

А вы физиономию мазать не будете? Да на что? Мы разве собираемся где-то выступать, кроме как выступать в путь? А на что ты вчера так извазюкал? – мысленно Готлиб, вроде тоже подмостки под пятой не трещали. Может и будем, кто его знает, вы за антрепренёра, я за силача и престидижитатора. Здесь нет прилива и мы не кораблекрушение у берегов. Вы откуда узнали, что я к вам по интересу хартии? Потому что я чувствую, когда всё завертелось. У вас есть или нет булимическая карта? А я должен сообразить, в чём её логогриф. Я к этому вполне готов, имею и подготовку. О, позвольте поинтересоваться? О, оказывается, у нас в Солькурске проживает великое картографов, как бы не целая артель. Вот как? Предъявляйте, предъявляйте. Вы, ретивый картовед, поумерьте свои сияния. Пергамент, у одной вед… счёл, являть своё, Герды, будет не вполне, учитывая, им троим предстоит сглодать несколько железных хлебов, ссориться с маккиавеллиевской старухой может уже и стоило, но не при помощи неконтролируемого доноса. У одной пожилой леди, леди Герды, тоже имеет виды. А, та скверная ведьма в девичестве. Приниматься за уверения, никакая не ведьма, вполне приятная и милая дама, чересчур неатутентично. Ведьма, спорить не ввязался и глава иезуитского комитета диалектической казуистики. Заявлять вслух, пусть в отсутствии самой сквернавки, по крайней недальновидно. Да, так вот карта у леди Герды и сперва я бы хотел что бы мы отправились к ней, а потом уже по маршруту. Если конечно вы не исполняете и вам удастся постичь.

С незнакомцами, же людьми малознакомыми, всегда предпочитал характеризующее уважение к ближним повседневностью до ломоты. Мало ли что у тех на уме и, главное, какие возможности. В рассмотрение подобие суждения, к любому незнакомому всегда с респектом, пока не доказал обратного, неудачно присев на корточки и невольно вывалив оснастку. Торговец древностями облизывал незнакомцев на расстоянии, следует судить рассматривая обстоятельства и вектор настроения, с квазиопаской, следствие её квазивежливостью, пока не понимал чего-то, записывал в свои тетради и списки клиентских пороков. И та и другая фальшивы, бамбуковый балисонг. Я согласен и к этой Герде, не бордель же у неё, в конце концов. Тогда представьте что я кожистый хвост, а вы слонёнок. Вышел на лестницу, вслед за ним Гримо, не бросив на многолетнее видевшее его соразмерно голым, плачущим и рукоблудящим, последнего. Садовая улица. Над головой о беконе и свинине скрипела «Бэкон и свинина». Пошли влево, оканчивался город (обрывом в глубине река Кур), начиналось предместье, не прямой орбитой, через зады винных цейхгаузов, чего-то петляя, к арестному дому у Московских ворот, от того вниз. Бок о бок, Готлиб как вздумается, нажимая ногами видимые только секретные комбинации, в целокупии, соблюдён порядок нажатия приводили к озарению Циолковского, Гримо с вниманием к мелочам, здесь кого-то хоронили и набросали, старался не потревожить, имел подозрения на связь топтания и невезения. Это шли в честь Винцаса Кудирки, Готлиб, наблюдая эквилибристику. Вы хотели сказать в память, вы же не идиот. И да и нет. А кто он был? Ставил всякие закорючки на нотном стане.

Небось находились энтузиасты считать их как задумывалось. Не знаю, откровенно говоря, не слыхал.

Хотя может и слышал, да не знал, что это его. День в права отцовства, потягиваясь и расталкивая локтями прошлое и будущее. Хорс в опалённой альпинистской амуниции медленно к кульминации, в участившихся деревьях щебетали и вспархивали, скрюченная бабка в плате и с клюкой гнала на водопой стадо замаскированных под коз кенгуру, уводя к простёршемуся по правую зелёному и обильному росой матту. Гримо за Готлибом молча, безропотно, не справляясь, далеко ли жительствует и сколь ещё долго будут плестись. Всё равно сколько, от Садовой, где стоял его до АПЗ-20, развёртывались поприща и требовалось, к тому, переходить мост. Готлиб не думая о нанятии какого-либо экипажа, с ног до головы охваченный о сказанной декларации, помышляя в ином свете. Чтение и познание затаённой субстанции делом не первостепенным. Любопытно, поначеркали два человеческих титана, волновала цена и сопутствующие достижению. Найти стоящего, желательно помешанного на всех этих высоких, из группы доктринального отклонения, псевдохристианской коллегии, псевдокультической традиции или гешталь-астрального ответвления, доказать ценность, возраст в папирусном реестре, подробности жизней приглашённых олимпийцев, обозначить, подписано после гонки-на-колесницах-в-переносном, если нет, состряпать квазиэтимемы, ламентации в реестре судейского фогта о плевке в лицо, статье в книге тайных расходов бургомистра, по одно и то же брутто в разные мира, в таком роде. Голова Гримо восхитительную жеоду, Готлиб в бериллоны (ртуть, тетросомата, мицраим, андрогин-ребис, красная тинктура, философское яйцо, панацея гирлянды, прочее), грудной период, язвил реестр покупателей, вычленить самого полоумного, надуть Герду, выпытать, на порцион какого ахондрида ставили на колени этих казуистических. Какие марвихер-казусы, когда сам, столько лет облепленный древностями, ни разу не слышал, если и слышал, настолько бормотание, успел позабыть, музыку Кудирки? Прелестница Герда с нетерпением поджидала, стоя на флютбете своей на атульгее АПЗ-20, похожая на спившегося и свалявшегося стража радужного моста. Её жизнь постепенно лишалась покоя.

Личные Каллимаха, собственный, как главы «Противостояния серости через оканье», в кокиле креста. Странный для цверга, никто не мог указывать, это частная собственность в частной собственности.

Мерцающий палисандровый в более короткой вершине, почти касаясь. В двух концах перекладины по одной стигматической куруле, потеющие посетители.

Во время консультаций-интриг предпочитал невидимым. Вошёл и поклонился. Сохранил седые, искусственные глаза, едва не касавшийся верхней губы обвислый, шляпы не. Брошен один пролетевший мимо, невыразительным головы на левое от, правое от.

Об этом обыкновении среди посвящённых эрегированные слухи. Спорили о какой-то милости и какой-то немилости, состояли в зависимости от кресел, более вдумчивые нусы разобраться от чьего лица полагать.

Прародитель домыслов тайны раскрывать не, термоядерной реакции, опровержения закона Кулона, каменоломен Рапа-Нуи. Не чужд таинственности, любил принапустить эребы. Так жилось с большим трепетом в мошонке. Занял указанное, ждать когда дозволение диалектить, открывать, если только не собираешься люминисцентную муху, не. Пришло в голову, не сам хочет невидимым, не желает видеть его алчного лица и похотливого взгляда.

Говори, Коло… Достопочтенный, я пришёл произнести несколько банальностей об одном человеке, что, банальность первая:

иногда является на опушку леса. Я бы посоветовал тебе задуматься над другим. Не гни верблюжий горб, достопочтенный. Ну хотя бы над, сколько я копчу небо по подземельям, не видал поблизости ни одного сапиенса. Но это не цверг и не престол, я точно выведал. Ну если и впрямь человек, стоит отнестись к нему с осторожностью, большею чем Исаак Ньютон к открытиям, но всё же меньшую чем такия. Я осторожен как предводитель мятежных берингийских сусликов.

Видел его три, но ни разу не подошёл, это ли не дьявольская предусмотрительность. Это осторожно как предположение умника, хотя прямая беседа с ним, думаю, не очень бы обогатила твои уши макароноправдой. А почему следует быть уж таким осторожным с человеком, они что, хозяева своей плоти? Ну раз уж он прибрёл сюда, то осознанно пошёл на, обстоятельства потребуют от него сноровки. Пришлось о многом осведомиться. Я точно знаю, фабрика видна из Солькурска с Лысой горы и с холма с северной стороны, Коловрат, так что же он вызнавал? Из взгляда не построить мост для гавноступов, а в лесу не устроить толковый променад. Достопочтенный, решусь спросить… Не стоит сотрясать воздух, вы же все должны думать, что я почти читаю мысли. Ясно как день, ты ещё стакнешься с ним и будешь вовлечён в противоположность тому, задумал сам. Как он может знать это, если я не исповедовался в рупор? А как знаю я?

Ну вы, достопочтенный, всё ж таки живёте здесь и крутите свои… Вторгся в область неловкости, хорошо бы не дерзости, приумолк. Я бы посоветовал тебе исходить из, он не такой дуболом как ты. Но точно заговорит с тобой, как на круговом свидании. Может запутать, а может сам запутаться в твоих, если ты, конечно, расставляешь какие-то. А теперь ты должен наконец сесть в сертак, хотя бы для возобновления мозоли на жопе. Но вы же знаете, достопочтенный, всё, что я делаю, это революция в механистическом подходе.

Молчание. Поднялся, вызнавальню в прошлое, совмещая захлёстывания с миркованием о своём всему и вся, долженствующему на благо делу.

Точно как литература, хотя шевелил не о ней (призвано подвести к очевидной, гласит, организованная словесность, главная из апатэ-полуистины, идущей на благо). Беря в рассмотрение эти терцовыкрики, повести от первого лица, ороманившиеся романы и скачущие как блохи новеллы, слагающие из себя величайшее изобретение совокупности когда либо населявших, литературу, уразумляешь, обыкновенное, необыкновенное враньё, обыкновенное по природе лжи, является в мире штукой обыкновенной, необыкновенное по устройству. Бесконечный горизонт, брульон, раштра с черным кончиком, в понятие любой радиант любого, вообразить, нерест фарисеев, страхи заложивших душу конклавов, радости прибитых к стенам изб староверов, разочарования труда, утехи горести, жажда невезения, мечты о гегемонии, рассветы на Марсе, страсти подземных вагонеток, остервенение миражей, надежды человеческих психей, длинные истории разрозненных семей, погрязших в окоянстве, умножающих Борджиа на Медичи, представляется возможным любое устройство и конструкцию, в духе Голдберга, управляющий всем или всеми управляемый, сопоставлять эмпирику с выкомурами, вытряхнуть из бочки тысячу сфинксоэнигм, высказываться на счёт любого волнующего и события, солгать про событие, присовокупив сотню, высказываться, бесконечность слов, бесконечность событий, бесконечность людей и того, им помстилось.

Всё вместе, всё враньё, искусное или топорное, должно на благо. Должно это для теоретиков, просто идёт. Всякий сатирикопрозаик, ледащий или продувной (способность к частоте фразеологического стегания, ко мне пришла образность, нескончаемая придирчивость во взгляде на бумагу, осушение, сферический масштаб как самоцель фолио-кватро), с корван-харизмой, бездарный (таких не существует наряду с историями о положительных династиях), трудом мир и людей, населяющих, сложнее на одно или два, или три запутывания, что почти для всех лучше чем было. Набираются обороты, впрочем достаточно, попустобрёшил, о туманности дела. Экстрашаблонное, сознавать себя полноправным контура свечения, до момента таким балдированием угнетаться не, разве только когда решил проследить за одним околоточным-сладострастником, затерялся в коридорах борделя на неопределённое никем кроме хозяйки, из мандатёрок не исчезал секундомер. Только прознал о казусе, участвуют наследники и полипы династии, решил с ножом у горла справки самостоятельно. Для чего к неудовольствию моему и моему же удовольствию, покинуть, бухту, лес и фрегат (неизвестно что трюмазатасовано, уже несколько недель, только подобное соображения стукнуло в висок изнутри, силой шевеления притянуть к молу, всё тщетно, начинаю подозревать, посудина села на мель не по моей вине-желанию), на аудиенцию к своенравному до своепупия, сам думал, занимает высокое в эволюционной цепочке. На земле Димена осень, конец ноября.

Не очень холодно, умеренная влажность, легко прогнозируемый сток талых, неявный перенос воздушных масс, экология искусство, на юге острова климат гораздо северного, как мне глядя из бурки совмещённой с башлыком, криптопапахи. Правил коляской пуская лошадь не быстрым, желая насладиться модусом с горной, вдоль побережья, продумать со сказанным инвариантом. В сторону Хобарта, около двенадцати километров. Бухты похожие на приплюснутые задницы, гигантские раки, видные на отмели с этакой, скалы в виде драконьих зубов с наростами хижин, много зелёного и синего, плохо скрытые озёра, неожиданное преобладание коричневого, бедные ромашковые поля, бурые деревянные сходни, обрушенные на разных этапах, высохшие водные пороги, округлые камни между залежами моха, несколько островов с клешнями, развалины фортов и береговых крепостей. Гунтер послушно вперёд, поводья из рук, прижав танкеткой, откинулся на мягкую брички. Купил в Лонсестоне в прошлом, переделал одну из кафизм, в сторону прядания, выше спинку, натолкав под седалище лечебных игл, смягчив обивку. Таким образом мог (не громко ли) с комфортом. В совершенном, неторопливо раздумывал, Гримо, о, всему предшествовало, отчего уволил магазин из жизни, Герда в то, предстала в предыдущих, в голове план одной из, ещё не зная, придёт на помощь фавн Асбурга, сугубо помстилось, литератор, от какого-то другого бога. За рассматриваемый год там и сям то одно, то другое, сути враз не оценить, придётся вернуться. Лови: Юхан Валер из Аурскога думал, изобрёл скрепку, подобные некоторое в Англии, но это призраки скрепок, никто не замечал и не изобретал. Боже-какой-пустяк, через пятьдесят изгиб Валера скрепит и станет для Норвегии единения, первобытных лыж, сплочения народа в труднейшие перестрелок и гауляйтерств. В Каталонии основан клуб по фиглярству со сферой из свиной, явит перспективы, в хтонизм миллионов, похлеще розенкрейцеров и эпигонов Зосимы Панополита. Из чрев матерей угодно вылезти четырём, могли заколошматить даже меня, сейчас не исполнилось и года (жалко закрылась «Северное самонаводящееся жало»), завоевания мира пером уже принято к рассмотрению (один ослепнет, другой покончит с, третий станет добиваться освобождения сына, от заразится смертельной, четвёртый вынужден будет всю вызнавать новости отечества изза пределов). В Аргентине, в Соединённых Америки и двое в Российской империи, отчего по четвергам плачу и исхожу коммунистической дрожью. Не сразу к действительности, впереди шум, более всего выстрелы или несварение у великана. Дорога от побережья, проблески океана серебряными рыбками между деревьев. Должен показаться форт, через дорога, с запада защищал Хобарт. Не долее десяти минут впереди выцветший кирпич стен, как содом, отчётливо дуплеты не из маузера, не из фальконов, ближе. Беспрепятственно въехал через отворённые как и всегда, определил для себя добрый, вскоре вынужденный остановиться в заторе покинутых, обратился к проходившему сбиру с трёхлинейной С. И. Мосина.

Что там за буги-вуги? Абел опять явился открывать, короткий без поворота головы в мою. Кивнул, уравновесил фонарный лошадью, стал путь на стены. Благодаря малым фортеции прошёл две узкие, оказался у самой толстой, выходящей на океан. На верхнем парапете собралось много, по большей части проезжий вроде меня (учитывая дальнейшее, страшно представить, за общество), чьи колымаги затор на площади. Обсценнили, потрясали куркулями в сторону воды, учтиво приподнимали шляпы, развёртывали лозунги, мочились со стены, обменивались реноме. Через два ряда блестевших от пота лысин, шевелюр и шляп разглядел два корабля Ост-Индской, не рейд в миле от острова. Одинаковые суда без точной, нечто среднее между лоцманскими и фрегатами. Не все-наодно-торговые, в этом и есть их ошибка. Абел Янсзон Тасман приплыл открывать остров, в третий на памяти, если принять её за отзеркаленную вселенную.

Громогласное «готовьсь!!!». Пацифисты на стене закрыли уши, артиллеристы пошире рот, предпочёл совместить. На нижнем боевом парапете дюжина солдат светочи к пушкам и грянул залп. Подумал, с залпом ничего нельзя, кроме грянуть, если ожидается в округе залп, непременно, не ударит и не раздастся. Желая прослыть нетривиальным с особинкой, поневоле рискуешь в академистах или даже в… ладно ну да. В галеасы проникло два или три. Махали белыми, ласкар на рангоуте силился на языке мановений, нас нельзя умолить и внизу раздалась команда. Предполагал, солдаты намеренно смещали (так больше шансов на дно не в одиночестве), с каждым прицел ближе к, имея намерения лишь. В случае особенного упорства, комендант именовал настырностью, пошли бы. Абел Тасман очень настырным пионером, понял, как понимал в отрочестве чтение. Пришлось провести в форте несколько до мглы, пока не развернули бушприты к своей лютьегастдыре. Благодаря неуступчивости капитана сильнее обычного, к удовольствию публики на стене. Из форта затемно, заночевать в Хобарте, продолжить агитпоход. Колдыхал за большим белым фургоном, хозяин подвесил два срубленных лантерна, спереди и сзади, делало другом, регулярно произносил ругательство на всю окрестность, громогласно, в такие предпочитал отставать. Досадная случайность (моя сбила и захромала) остановиться и сильно замешкаться на половине от человечества в обе стороны. Пропилеи форта заперты, не оставалось ничего, либо стремиться в Хобарт, либо на стезе, либо представить, я джокер в этой колоде, либо, используя удобный научить брабансона говорить «меня здесь нет». Пока силился заключить копыто между колен, мимо несколько кибиток, кто-то предложил, отказался, субтильно или на арго-ж, будучи централизован на своём. Удача на месте, странно скособочена.

Тут побрали дьяволы, коих, сколько успел, было трое.

В глаза бросается поляна, кругом уже не знающего как изгалиться костра, подвешен котел-копоть с кипящим, трое джентльменов в одинаковых клетчатых и серых котелках. Лапсердаки и рейтузы в красно-чёрную клетку, через зады сливались с природой, рассчитывая, заползёт ангиостомид или олигодон покороче, на нос ночной коконопряд. На уполовиненной ходуле сколько могла бесшумно в наибольшую, притаившись за раскидистым оноклеи, принимать звуковые волны.

Отчего же ты сжалился над ней, и не дал умереть своей смертью? Да какая жалость, так, прихоть художника смерти. Не мог ждать, когда она издохнет. Неизвестно сколько сил, а у нас сам знаешь, вечерняя поверка. Зачем тебе было ждать? Так должен же я был распилить ей голову. Вот ты и попался. На живую она крепче, что ли? Ну помучилась бы, что ж такого? А ты сперва облагодетельствовал сердце. Ха-ха-ха. Верно ты его уел. Сжалился, ха-ха-ха. Давеча трёх до смерти затоптал, а тут сжалился. Но тогда иные обстоятельства. Вот ты попался и второй ногой. Вывод: стариков и старух тебе жалко. Ну жалко малость и в чём переадресация? Я помню собственных, которые коечто претерпели дожив до сотни. Осмелюсь заметить, что если у человека есть бабка и уж наипаче дед, вовсе не мудрено, что они пребывают в почтенном. Хаха-ха. Ловко ты, Нет ну каков нахал, Какого быстрого нашёлся подбрил. Ты, Больной но не весь, с каких пор у нас больной? – Нет ну каков нахал. Сколько не думал над этим, всякий раз выходит, что с рождения.

А почему же? Родители нездоровы были? Да нет, здоровые родители. Я, вероятно, здоровей и не видывал.

Понимаю, только ты у них больным получился. Да что я, ты возьми в рассмотрение братца. Да уж, братец у тебя был что надо. Только зачем ты его ночью палкой своей забил, по сию пору мне невдомёк. А чтоб он, очко надутое, на чужое добро пасть свою не разевал.

Я барышню выкрал, а он с ней любезничает. Разве тебе жалко? Всё равно бы померла не под тобой, так под ним. Выходит, что жалко. А отчего это мне не должно быть жалко? Я разрабатывал план похищения, а он любезничает. Видишь, Нет ну каков нахал, и Больному но не всему жалко бывает. Ты, Какой быстрый нашёлся, не при тут на меня со своими изворотами, мне не так жалко, как тебе. И вправду, не так ему жалко, Нет ну каков нахал. Ему жалко по-хорошему. Из такой жалости расцветают букеты в честь Венеры. А из твоей, Какой быстрый нашёлся, только праздник легавым. Виноват, Нет ну каков нахал, понимаю, что виноват. Давлю в себе, а всё равно лезет. Прочих во всех смыслах нисколько, а если какого-то старика убивать, так рука не поднимается без мотивационного домкрата. Ведь он же жил, силы тратил, старался, карабкался, а я его тростью по голове. Трость, в первый палкой, у каждого из своя. На одно лицо, из в тон маскарадам гофера, с харалуговыми, румбы и смертоносны (это только со временем). Смычки одесную, в случае чего пущены в с превосходным. Виноват, так мы измыслим наказание, Нет ну каков нахал, но с умом, многозначительно вверх палец, прощупав подбрюшье окрестного кислорода. Будет и кара, и перевоспитание ценностей в едином котле. Тут как раз и случай. Ведомо ли вам, бедные мои друзья, что нас с вами самым бессовестным образом? Подло, скрытно и вероломно, в лучших традициях гомеровских циклопов. Нет ну каков нахал не оборачиваясь, сохраняя прежнюю, совокупил трость с воздухом, тупым концом по адресу куста, устроилась Герда. Не успела даже разгерметизироваться, в лоб несоразмерно со лбом тяжёлое, из глаз легкомысленные зачатки, осознание происходящего оставило. Пала в темноту лесного полога, пригодную для идей фикс и семенной жидкости. Очнулась не видя ничего кроме двух-трёх выходов из создавшегося. Обозрению прочего мешковина, помещена, ворованная с левады рамбулье, собирательный капиталистического цилиндра. Смердело соответственно. Лишившись зрения, оставалось лишь, вот и принялась. Лет ей, как я мыслю, очень и очень, Нет ну каков нахал. Старая как само время, я и не подозревал, такая старая может быть. Так что тебе, Какой быстрый нашёлся, в самый. Если ты одноногую убьёшь, прочие старики будут казаться тебе младенцами или в крайнем случае юношами. Этой столько лет, что так цепляющая тебя кинетическая энергия зашкаливает. Ладно, Нет ну каков нахал, знаю я, что так будет лучше, только давай уже после дозаправки я её пристукну. Вот уж верно. У нас там всё, как будто, подоспело. Жрать охота. Ну уж дудки. Забьёшь старуху, тогда и станем угождать внутрь. Чтоб все сегодняшние были окончены. А то мне никакого счастья не доставит, а ведь я тоже мешал. Услыхала противоестественный шум. Донёсся не спереди, фобурдоны джентльменов, с правой света, с куст папоротника, при всех расчетах не стал имманентным равелином.

Чем в то, Готлиб, была готова, на геликоптеры древних греков шли отрезанные уши африканских тумбослонов. На предмет ловкости Гримо не питала, хотя иной была склонна, вспомнить помянутый цистоптерисный равелин. В случае (а он, как понятно, постучал

в) если её джентльмены врасплох, рохлю сгребут вернее неверного. Вот бы Готлиб, ещё. За годы торговли останками святой инквизиции, вылезал из колетов и схулов, протискивался через дуплини и во многие эхопутаницы (отчего-то профессора и приват-доценты полагают, осталось мало-во-плоти), драться будто свора трезвых викингов с видной через кожаные штаны опалесценцией, когда-нибудь беспременно явятся и поберут, и врать, подворачивался случай, единственный при рождении, превосходно. Такого враля как, разобраться, не осознанно не встречала, если и (допустим на это место мог Изамбард), так славно, всё приняла за чистую (сомневалась даже в прификсе на валежник, сама назначала). Засел в лоховине неподалёку от старухи, джентльмены резко переменили. Что-то долго сегодня. Мозги у той леди густые, вот никак не разварятся. Ты, Какой быстрый нашёлся, откуда её взял? Из книжного хранилища она. Я к ней два дня присматривался, чуть абонемент не получил. Из хранилища, ха-ха-ха, вот я и говорю, мозги дюже жёсткие, сколько книжек поглотила через чтение. Так радуйся, Больной но не весь, сам умнее станешь, а то и вовсе выздоровеешь. Ну так что, достаём бабку, Какой быстрый нашёлся ей голову мозжит, в самый раз и похлёбка подоспеет. Не поверите, вы мне не поверите, друзья, но подле нас снова оказался, помолчав, прислушавшись, Нет ну каков нахал. Прячется под тем же злополучным, что же сегодня за нашествие такое? Покажись нам, вероломный шпион, не то придётся извлекать тебя самому. Папоротник зашевелился, Гримоостолоп на поляну. Нда, этот не столь стар, его я, пожалуй, и сам убью. Зачем ты подслушивал нас, сообщи перед смертью? Я вас не слушал, слишком много бреда, спокойный ответ. Я искал среди вас старуху. Она пошла сюда и не возвратилась.

Так старушка тоже твоя знакомица? Так она у нас вот.

Вон, в мешке отдыхает. Мы как раз собирались. На это ничего. А много вас таких у поляны кружит? Нет. Хотелось бы знать точное число, поскольку в вас угадывается человек с образованием. Скажите, любезнейший, не знаете ли вы, раз уж вы здесь, как открывается карта? Что-что открывается, карта, вы говорите?

Уж не знаю, о какой карте идёт речь. Об игральной разве что? Так переворачивайте её к низу рубашкой, к верху картинкой, вот вам и откроется. Карта, значится реинкарнационный через земли. Как её открывать, вы не знаете? Как её, не знаю. А куда ведёт сказанный? Не к сокровищам ли? К сокровищу, не задумываясь о вопросах понятийности в феноменологических интерпретациях (а тут впору говорить о соцреляционизме). Джентльмен вообразил вроде гроулеры золота (столь распространено, не действует банальность) и драгоценных (разнообразны и оттого универсальны). Пожалуй, убивать вас мы повременим. Давайте поговорим об этом сокровище. Большую ли оно имеет ценность? Очень большую. Великолепно, получившееся признано мною удачным, а где, вы говорите, помещена эта карта? Герда её с собой. Она ведь её. Герда это… – Нет ну каков нахал со всем доступным вероломством индивидуализировал мешок. Да, так зовут старуху. Сильные руки обольстителя установили вдоль дерева и развязали. Диспозиция. Гримо по левую, по правую Больной но не весь, за костром Какой быстрый нашёлся, Нет ну каков нахал застыл перешагивая через, с любопытством взирая и поигрывал универсальной в постижимости. Когда махну рукой, сделай так, чтоб они хоть на сколько-нибудь вылупили бесплодно, позади Герды невесомый.

А кто это там у нас ещё объявился? – себя ждать Нет ну каков нахал, страдает хоть кто-то харпаксофобией в этой окрестности? А это я, вот хожу здесь… грибник, одним словом, в круг света. И много ль насобирал?

Да ни одного. Все будто под землю утянуло. Вы, стало быть, из одной шайки (хотя сам с теми двумя был из одной шайки)? В нашей карте они балбесы, Гримо, после чего обернулся к Герде. Так вот, о вашей карте, Нет ну каков нахал, ба, давай, предъявляй. Да хер тебе, у меня шишка, мокрая от пота старуха. Мысленно готовилась, велел Готлиб, ещё к некоторым вроде марьяжа дочери и последнего пути, это сугубо мысленно. Не зря в паспорте эристиковедьмой, для могущественного телекинеза требовались многие, здесь требовались немногие. Наковыряла из ворованных фейерверков, ногти всегда при ней. Может до той степени, руки устанут тереть глаза и до степени когда период полового созревания сына останется незамеченным. Вкралась корреляционная загвоздка, изложена далее: не переходящее во взрыв горение параллельными слоями ослепит всех кто есть на. Тогда глаза зажмурьте. Как же мы взглянем на карту, когда зажмурим глаза и как мы можем знать, что вы настолько благонадёжны? Или вы это… поздно сообразил, мозгляк. Махнул, резко своей. Заполнился крупицами порошка. Трость Нет ну какого нахала в Готлиба со стороны пирамиды, Герда одним заскорузлым о другой, нестационарная форма искры. Стояла зажмуренной, приготовила лоб, вспыхнуло. Ярко, чрез зажмуренные резануло по, а уж как резануло по ушам. Ни хрипов, ни чмокающего, где-то далеко сзади, нечто о нечто.

Значит Готлиб, прохвостливый варёный репей, сумел, угодила во что угодно (будто кроме деревьев ещё проходила Всемирный паноптикум и строился Бостонский маяк), не в его бесценную. Жалюзнула одно веко, на всякий отскочила в катет от ближнего, пригнулась, полагая, совершено своевременно. Все предосторожности напрасны, ослепление не хуже чем Василию Болгаробойцу. Зрячим Готлиб и она, прочие вокруг ни зги, пропущенные через страуса кроты. Нет ну каков нахал, раскорячив цирлы, выставил связи, перед, отрабатывая кон в жмурки. Больной но не весь стоял и тёр и Гримо. Какой быстрый нашёлся впрямь очень скоро далеко от алоди, не все инжиры в лесу суждено миновать. Пал на политрихум и сделал вид, затих. Расправились с Больным но не всем. Готлиб, беспременно неутрачиваемый кинжал, снова горло понять не может, отчего оно в проскрипции первым.

Кровь из рассечённой плоти площадной водожилой, воспетой не выходя за пределы провинции. Нет ну каков нахал попытался в переговоры, ссылаясь, коечто сберегли за жизнь и готовы предоставить. Готлиб бросился в ноги, повалив, Герда рухнула протезом в рот, проломив одонтопагусы и затылок (вот эти двое и вступили в дело, выказав, отчасти, части своих натур). Трёх джентльменов в определённой семантеме не стало. Криптоархеолог великодушно добивать бессознательного, старуха к Гримо, беспрестанно тёр, ослеплённый порошка, обходительностью Готлиба, якобы мирными Драгутина Дмитриевича.

Сэр порошком копыта орловца. Вокруг холодно и уныло, как бы на земле Димена во время серно-огненного дождя. Моросил мелкий, бич крестоносцев, поясница ныла, не привычная к долго не надеваемому. Ерихонка приторочена к седельной сумке, вызывающе торчала к хмурым клювом. Звенья хауберка холодили круп. Конгломерат под подолом Мелюзины в месте переправы. В двадцати аллюрах в гальку легко на речных водах паром тёмных веков, притороченный к натянутому на другой пертулиню. Предстояло аннуитетно разделиться. Их восемь. Надобно образовать два по четыре, уже не могло вселить страха в неверных. Сэр решил, лучше всего интенции похода. Знал, леди, сэр, леди как и сам захотят освобождать Святую. Знал, сэр не пойдёт за, у него аллергические на всё сакральное. Вероятнее захочет отправиться умертвлять дракона. Так и вышло, что так и вышло. Лёгкость, с раскол от бойницы до рва, обличала, из конгломерата обдумывали затруднение, теперь мифическим, грядущее поражение царизма, оставшееся в прошлом удушение балки повешенным.

Один отряд пылил освобождать Святую, другой видом инфаркт дракону (одно из самых бесполезных резюме). В последний сэр, сэр, леди и леди. Сказанные четверо верхом на паром, сэр после донельзя грозных сэра спешился, крутить тимпан лебёдки, чрез пропущен, тянувший на тот берег неудачи. Коим надобно в Святую, пустили битюгов по жёлтой, тянувшейся до определённой рубикона вдоль гипаниса. Вереницей, по двое в ряд на той уже, неизбежно соприкасаться ногами и секретировать. Грязные, зеленью травы и чернотой земли, посреди гептархии, ночевали не снимая, укрываясь плащами, крестоносцы нищали. Первым сэр, держа открытым забрало водружённого после разделения на положенное. Чередуясь, леди с леди. Замыкал грузный сэр, роль в меру надёжного тыла. Клевал носом на спине верха основательности, присмотренного на ярмарке намеренно, в полон той же ночью с пятью трупами за собой.

Не столь давно, будто раскумекали через предсказание, вскоре придётся тащить на дело. В поводу у сэра ещё, телегу с турнирной снастью и зеркалом. Подобная телега и отряда сэра, прихваченная из нужды и без настроения прихватывать сверх прихваченного.

Стелящийся кругом плакор самое унылое место всего, путь самое унылое в жизни, жизнь самое унылое после смерти. Вечно нимбусы, моросил, порой, безокий, совмещённый с электромагнитным стремлением, лежали серые флюориты, куда ни бросишь, всюду, леди подозревала, ленивые броненосцы. Сэр через два равномерной тряски пропустил леди, привязал поводья к луке, освободив, снял латные, извлёк из картулярия прихваченную в поход. Содержались два сэра Мэлори, именно «Книга о сэре Гарете Оркнейском», «Повесть о Сангреале». Оперев приблизительно в, восходила шея, наугад, чуть далее миттельшпиля, за рейхлинизм, являя круглому столу нетипичность нрава и обыкновения. Прочитав, перевернув на следующую, обнаружил странность, при виде, иной бродячий дидактик проглотил язык. Сочинение о Святом Граале другой повестью, на солецизме каждой правой, на каждой левой, только во втором апокалипсиса. Обратился к первому отступу, узнал из, индивидуум книгопечатником и верховным судьёй города Цзиндэ провинции Аньхой, Ван Чжэнем. Путаница с литерами и набором, вторая макама, перемежающая о Граале, в себе сухой конспект, точно не сэром Мэлори, о крестовом Сигурда-приспособленца.

Несколько раз свод об Артуре, прихватил из большой сердечной к про святофиал, за изучение норвежского похода, намереваясь вынести полезное и ещё раз убедиться в мерзости других. Чем далее вникал в латинократические выверты, больше ужасался. Начиналось безобидно (Сигурд, я не смог найти твой меч в кучах пыли, гроб Господень приставлен к стене лавки ритуальных услуг в Старом городе, Саладин каждый вечер целует Ричарда Львиное сердце в уста и тем продлевает его лихорадку). Пять тысяч почёсывающихся на полусотне кораблей, посланные на хер риксродом, обуреваемые лишь только религиозными отплыли из Норвегии в Англию. Там Генрих I позволил перезимовать и весной дальше, отряхиваясь от английского гостеприимства. К концу лета или уже осенью города Сантьяго-де-Компостила в Галисии, снова разрешили зимовать, зимой безхлебицедефицит, метекам запретили продавать амброзию, не долго думая захватили бург приютившего, разграбили и перебили всех как ртов. Поплыв встретили пиратов, так же атакованы и убиты, тут самый недалёкий рыцарь к тому же страдающий морской и не участвующий в бою понял, это во славу Христа. Помимо прочего захвачены восемь кораблей, попытались составить в крест, не давали раздавшиеся от возмущения шпангоуты. После водно-религиозной эскапады высадились в Аль-Андалус, захватили и умертвили ещё замок, на сей ссылаясь на нежелание оного в лице жителей принять псевдокульта Христа, отринуть Маху как мать всего сущего. Воевали в Лиссабоне, в Алентежу, в Алкасер-ду-Сал, почти всю янакону. В этой части о мотивах мало. Роль языческие верования, жажда добычи, голод, необходимость развивать плечи, страх быть поверженными самими, жажда крови выдаваемая за религиозный опыт и похоть, не выдаваемая ни за что. Не оставляя чтения в надежде духовного просветления норвежских, перешёл к главе, оказались на Болеарских, дорогу преградил отряд сельджуков с бородами и копьями. Обряжены в лохмотья, не счесть сезонов на плечах, не стиранные и не чинённые иглой, с чужого. Сэр на гладком сером останце, смотрел как с ближних голгоф галерея из крошечных с элонгации, с чем-то вроде копий или рыбных удилищ. Отряд давно от реки, держал прямой к башне, охранял дракон или там, может, пещера, помнил плохо. Уточнить у товарок, леди и леди. Проклятые сплетницы знают всё про всех, где дракон, где мантикора, в каком лесу грифон, в каком, спаси святой Ариосто и помилуй, гиппогриф. Думать не желалось и не думалось. Об отряде с холмов, сельджуков, определил сэр, они. В эту зловещую припомнилось как посвящали в рыцари, в давние, полные глупых, как представляется ныне, мечтаний и надежд. У сэра были надежды. Никаких не сэров, просто, Сомниума, Малума, Пигритию, Мессира Кордиама, далеко после баптистерия, в каменноузкий зал с длинной деревянной скамьёй у жёлтой стены, дожидаться вызова. Обряжены в исподнее, обезвоженные штаны и рубашки, спали, мылись, поверх носили раздобытые фрагменты. Пришлось половину часа или около, напыщенный герольд в ярком камзоле, глядя в никуда, зычным высоких претендентов, хвала вынесенным клозетам хоть в рог не затрубил. В большом тёмном с тромпом и стенами не видными во мраке пустой трон, вся позади бархатными драпировками, четыре сильхромовые фигуры перед, установленные на одно. Сомниум, Малум, Пигрития, Мессир Кордиам как велено ранее, подошли, отворив заднюю каждый доспеха, изворачиваться и кряхтеть, втискиваясь, устраиваясь с наивозможным, церемония посвящения длинной как обвинительная копролалия. Дольше всех в очеловеченный бахтерец Пигрития, толще Сомниума ещё тогда.

Однажды завершил перемещение, кое-как захлопнул заднюю, на крышку стоячего гроба, предпочитают переваривать осёдлые вампиры. Хорошо как почти сразу заныло колено, вынужденное опираться на шпангоут пустого, пробовал пошевелить пальцами в давно ржавых и недвижных из многих диартрозов, повыше тянул голову, подбородок не врезался в острый оком впереди, полагалась шея взрослого воздевателя кубков. Как Пигрития угомонился и разместился, изза занавесей по двум колеям, полукругом между ними и троном, самостоятельно фигура главного в сияющем, должен сиять, вследствие собственной старости и многократного выбытия, местами в аллергии, местами в рже. Скрипела до обличения всего на разведке, деваться некуда. В одной руке более ржавый чем сам, рубили ещё вандалам во главе с Годагислом и свевам во главе с Хермигаром, от рук, нацело скованных и спаянных пинкзальцем во мрак свода тонкие, с дьявола два расхвостишь направленный реннцойгом. Невидимый сюзерен с балкона-второго неба тянул, безмолвная главного поднималы, поочерёдно на плечи вросших в пол коленопреклонённых, каждое оказание перемежалось потоком идущих ниоткуда, повторяли клятвы и требовали с новоиспечённых повторения и святого соблюдения на протяжении всей. Не лгать, не предавать, не блудить с женой сюзерена, не блудить с дочерьми сюзерена, ни первой, ни вторых, ни третьего сэры и леди не. Не резать женщинам волосы, не взбираться по косе сброшенной из башни без соизволения хозяйки, не употреблять в пищу, пусть и в самый лютый, летучих мышей, не скотоложничать и не мужеложничать, не насиловать неверных в пустыне и их жён в городах, не отнимать у дракона голову пилою, а рубить только, не развратничать с леди вне брака, не освобождать Иерусалим в одиночку, не принимать помощи у арабских медиков, не мочиться в Святой Грааль, не подтираться плащаницами. Пикет из дюжины оборванных сельджуков с копьями и бородами в ста шагах.

Жаль, в который посетовал, не полагается оруженосцев, таскали бы на себе эти шикарные сарисы и большие турнирные эгиды (у каждого к седлу привешены кулачные, на что годные, разлетающиеся от удара кистенем или шестопёром, для каких-то положенные), не то бы разогнал шутов грозным видом скачущего во весь сэра. Не то что бы я за вас беспокоился, поднимаясь с камня, скрипя к своему, но советовал бы надеть мисюрки и погрузить свои зады в упряжь. Это сельджуки, они не знают фобий и ненавидят рыцарей. Обе уже в сёдлах, сэр, медленно, ненавидя джигитовку. Сначала попробую сговориться, опуская забрало. Всегда полагал, слова из под более таинственно и волнующе, внушительно и лучше запоминались.

Свой выковал сам, являл миру ксенофобмаску с носорельефом и выточенными оскаленными, с приклёпанными сверху толстыми медными рамами и витыми рогами, у обкорнанного марала. Могло забрало в виде всего лица, отдельно очки.

Поправив, чаще норовили спасть с иссушенного солнцем, широким на дорогу, от церкви к мосту и под тем, символом победы над плесенью при помощи реактивов. В правой высокий деревянный лекиф, с вырезанной трёхголовой в кольчуге, с двумя протазанами, по одному в каждой. Из голов, правая со стороны смотрящего, более остальных, досконально до периорбитальной клетчатки. Щерящиеся в оскале, сведённые, раздутые. Умопомрогнев, холодное пламя из ладоней, мешающее напиться из ручья. Долго шукал в своей подобное, к апагоге, ирландская Морриган, три ипостаси, Бадб, Нейман и Фи. Хлебная крошка с ощеренной пастью, решил для себя, Бадб, одна из пантеона. Ваза узка, могла свободно под широкими, не потеснив переднего и заднего. Изо дня в день, на протяжении лет одно и то же, столь упорно, не дотянул бы ни один венский импозант, дотягивал в одном сюртуке от 11 ноября до вторника фашинга. Синие чембары, широкий, шитый игрой в бисер корсаж, тонкую зеаметовую, приятную для шагрени, поверх до пят видлогу с рукавами и белую чалму, украшенную маленьким дифракционным во лбу, при нём, как понятно, огибал препятствия. Впереди каменный понтон, являлись люди, отчаявшиеся добиться от жён неестественного совокупления и желающие раньше положенного распрощаться с. Отчего бы им так долго, достигать узбоя и тут кончать, никак не мог уяснить, разумея, однако, что кому-то, впрочем, идти близко, возможно где-то неподалёку затеялся обскурантический городок. В две седмицы раз, бывало и чаще, какой-нибудь на мост, останавливался, думал, что думает, решает, на что-то решается, вниз головой в богот. Один из таких после себя палею из реестра. Эмиль Коновалов «Апология самоубийства», Солькурск, 1848 год. Объяснялось прогрессивное мальтузианство о бамбуковом, стартует к орбите из самоубийц. Хартофилакс заглядывал в переплёты всех, прихваченных вояжёрами в долину, и эту. Ознакомление с натугой, стал понимать утопленников лучше, не так пробировать и мысленно оплёвывать их могилы, импрессии, как от Аристокла или почти античного, не получил. Увиделись сёстры. Растворяли мох на валунах перед домом и грелись на, выпячивая из пазов кости. И где только такие старики находят пошляться, старшая, завидев. Но что-то добыто. Подарок, подарок, соскочила с камня и нетерпеливо заходила перед, ожидая, гость подойдёт и вручит сказанный и понятый. Это что же, обратно? – обиженно скривив. Никак нет. А что же тогда? – подошла вторая. Ведь эта та же ваза. Необходимо разъяснение (необходимо ли разъяснение?). В прошлый искупительный раз, справляли очередной год бороды хартофилакса (не претендует ни на что кроме волглых сужений век), сёстры преподнесли такую или очень похожую на, втюхивал хартофилакс. Вот утверждал, другая. Ну конечно другая, хартофилакс. Я намеренно вырезал вам такую же, позабавить и проверить внимательность. Раз так, то спасибо тебе, о мудрый хартофилакс-наперсник, старшая, младшая легонько в усы. Праздновать, соглашался на требования сестёр, из, в обычные дни, не рождался ни один, с возмущением. В изобретателя ансерпиннама, хартофилакс и старшая разбежались в разные, младшая осталась в качестве арбитра. Хартофилаксу разводить ластами под, старшая пыталась оглушить зарядами взятыми из припрятанных фейерверков, доплыл до заводи и попытался на материк, спихивала коромыслом, взбежала на мост и бомбировала на голову, переплыла на другой и началось дегаже на крестах, вывернутых из божьей нивки, сумел сместить в приготовленную, стал бросать в лицо теллус и псаммит, застить глаза, выбралась и побежала сжигать библиотеку, никак не мог допустить. Силы в хартофилаксе ещё много, оставался теми же крюками и пастью епископа, одолевшая без счёта упанишад голова шалости со скрежетом. Сёстры набегались и запыхались, сели играть в кровавое лото. Скучнейшее, только можно от Австралии до Новой Зеландии. Старшая, на правах, доставала из мешка деревянные и громко обличала цифирь, хартофилакс и младшая, должны зорко, совпадает, хаотично на картах. Бегучка заполнялась в горизонт (иначе бы это был столбец, да), счастливец кусал в запястье или в щиколотку противника, вся карта, кусал в шею. Вымучив пять или шесть конов, старшая объявила, желает пригрохотать в гости к хартофилаксу. Делать нечего. Младшая занесла репрезент в дом, по дороге к церкви, напустив до жути ветхозаветный. Не успели и десятка, остановился, звонко хлопнул по лбу, от изумруд вдавился и отброшен обратно с крупностью, едва не утянул за собой чалму и голову. Вот ослиный остолоп, с чувством, да я ещё в прошлый раз позабыл у вас в шалмане свою трубку. И вправду, я её нашла на воображаемом камине. Сейчас я, дирижаблем туда, вы канайте, а я догоню, прогрессом в дом сестёр. Нагнал, не успели сделать половины от оставшегося. Титаниды за излюбленную маету, колку дров, хартофилакс сказал, скинет трубку к остальным. Вскоре присоединились.

Старшая рассказывать про последнего утопленника, какой аноморфоз на хребте, младшая, и сама видела, лупилась на даренный ими кувшин, подобие, оторвал от себя сегодня. Стоял на, не покидал ни разу с самого дня прошлого сретения злокозненной бороды (сомнительно как, на «Мэйфлауэре» кто-то знал навигацию). День и с ним солнце над долиной к закату, на нём сотня ежей, часто скатывались и раскрывались, достигая эффекта птичьего крыла. Сёстры затемно, хартофилакс, хоть и не спал более двух кругов неизвестно чего, взялся читать про исконную нихондзинов и фрязинов, может закончиться чем-то хорошим только в том, XX-й никогда не наступит и даже свернёт в обойный рулон своё преддверие. «Эпизод десятый. Якудза не желают расставаться с, бегут вслед за стариком. Старик примечает, косорылые присели на хвост, берёт путь к собственному дому.

– Хрен догоните, японумать вам под дышло.

Эпизод одиннадцатый. Ганс решает пристать к родному берегу. Всходит на скрипучее крыльцо, отворяет кособокую дверь и осторожно внутрь.

– Эй, старик. Ты дома? Вот старый хрыч, небось замыслил что-то недоброе.

Эпизод двенадцатый. Ганс входит в дом. Вольготно располагается за деревянным столом, установив портфель на колени, от безделья решает отведать уворованного утром яблока. Пальцы обнаруживают шершавый брикетец внушительной толщины. Деньги.

Ганс не теряет разум от счастья, не бросается скакать по хижине, ликуя и бессмысленно хохоча. Справедливо полагает, деньги бесхозными не бывают. Хозяин Маркиз. Ганс припоминает как было дело.

– Язви твою душу, Маркизоид.

Эпизод тринадцатый. Пересчитывает купюры, в саду слышится шум, в дом влетает его вываливший язык дед, за ним те самые японцы, из кабинета Маркиза. К этому времени деньги снова в портфеле, сам задвинут под стул и насколько возможно прикрыт ногами восседающего Ганса. Видя в руках старика свой портфель, всё понимает.

– Ганс, внучок, совсем власть обасурманилась, дай ты по зубам этим недосёгунам махшатной доской, я всё прощу.

Эпизод четырнадцатый. Один из японцев легко пристукивает старика ребром ладони ниже уха, тот как подкошенный падает на пол и затихает.

– Эй, японожимолость, что себе позволяешь, здесь землетрясение не скоро будет, ему есть что терять.

На кой ляд вам этот портфель, арендовали очко в центре города? Там ведя кроме яблок только язвичерви в.

– Каких таких ябурок?

– Да вот таких, зелёных, ни одного бонсая, кишки из всеяпонского сэппуку тебе за шиворот.

Эпизод пятнадцатый. Японец терхает застёжку и запускает внутрь короткопалую лапу. Извлекает на свет и очень удивляется.

– А где деньги, ходячий мерутвец?

– А не хрен стариков бить, так и не пропадали бы деньги, зубчатые колёса тебе под дышло. Ладно, поскольку иностранцы, пошлю вас на хер по доброму.

Только условимся на жёлтокрови, деда моего больше без приказа не бить, не то опять наличность в яблоки превращу.

– Ты же докутор, как это «превуращу»?

– Вот так, поезжай спроси на Дэдзиме, как там голландские бугры в бугров превращаются.

– Дерай тогда, не то…

– Что тогда, масть желтопузая? Будду натравишь?

А у меня Яровит в близких, он его соломой с головы закидает. Ладно, только для марвихер-волшебства буркала свои запахните. Они у вас и без того… не слишком раскрыты, ну да всё равно.

– Мы закурывать, а ты сбегать.

– Ты что вертухай от Токиозоны? В окно даже пердёжь не вылетает. Дверь ваше косорылие перекрывает, смотри, сквозняк в заднепроходное залетит. Так, на счёт три. Колдую один раз, если не закроете, больше ничего не. Так, этот портфельчик мне, да убери короткопалые, кимоно без встроенного.

Эпизод шестнадцатый. Японцы переглядываются и выжидательно смотрят на Ганса.

– Три. Не открывать, пока по морде не съезжу.

Ганс меняет портфели местами.

– Ну теперь хоть пальцами растяните, вот хрусты, нюхать будете?

Эпизод семнадцатый. Главный из пары недоверчиво принимает портфель и заглядывает внутрь. Увиденное там полностью удовлетворяет, уже более благосклонно смотрит на Ганса.

– Ровуко. Ты нам годиться. Пойдёшь говорить с камуорра.

– К какому тебе ещё каморре, нехристь, мои услуги стоят больше чем твоя хара, умноженная на всех сенсэев.

– Да, да камуорра.

Эпизод восемнадцатый. Ганс захвачен и уведён в плен к якудза, этой ночью назначена встреча с итальянским разбойничьим обществом каморрой. Гансу даже не удаётся поверещать из кареты.

Эпизод девятнадцатый. Кому-то приходит в голову вырыть яму на той части дороги, обыкновенно следуют кареты, ландо, пролётки, прочие проезжие скрипучки. Дело происходит ночью. Переднее левое колесо экипажа на полном ходу в яму, раздаётся треск, жизнь передней оси на этом завершается. Кучер соскакивает с козел, пассажир покидает мягкое сиденье.

– Ось треснула, кузнеца надо.



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«УДК 34 (091) КЛАССИФИКАЦИЯ ОСНОВАНИЙ ВОЗНИКНОВЕНИЯ И ПРЕКРАЩЕНИЯ ВЕЩНЫХ ПРАВ В МОСКОВСКОМ ЦАРСТВЕ (ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА) © 2010 Е. А. Шитова ст. преподаватель каф. государственно-правовых дисциплин e-mail: elena-fr8@yandex.ru Российская правовая академия Статья посвящена историко-правовым аспектам классификации оснований возн...»

«Стивен Джуан История тела. 2640 фактов Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6652216 История тела. 2640 фактов / С. Джуан; [пер. с англ. А. Романова, И...»

«О`Санчес Кромешник. Книга 2 Серия «Мир Бабилона», книга 1 Текст предоставлен автором http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=454035 Кромешник. Побег от ствола судьбы на горе жизни и смерти. Книга вторая: Геликон Плюс; Москва; 2000 ISBN 5-93682-019-X Аннотация Действие романа происходит в преступной среде вымы...»

«Введение в курс Предмет и задачи исторической науки. Место истории России в системе исторических наук. Ее значение в современной общественнополитической жизни. Проблема объективности исторической науки. Периодизация истории России....»

«Исторические исследования в Сибири: проблемы и перспективы Д. А. Ананьев Западная историография присоединения и начального освоения Сибири в оценках отечественных исследователей История присо...»

«Игорь Семенович Кон Клубничка на березке: Сексуальная культура в России Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=428622 Клубничка на березке: Сексуальная культура в Росс...»

«Тим Вейнер ЦРУ. Правдивая история http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6147513 Тим Вейнер. ЦРУ. Правдивая история: Центрполиграф; Москва; 2013 ISBN 978-5-227-04455-6 Оригинал: TimWeiner, “The History of the CIA Legacy of Ashes” Перевод: Владимир...»

«С.О. Шаляпин ПРАВОВАЯ КОМПАРАТИВИСТИКА М.М. КОВАЛЕВСКОГО: ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ИСТОРИКОСРАВНИТЕЛЬНОГО МЕТОДА Аннотация. В серии из трех статей рассмотрены основные этапы сравнительноисторической методологии юридических исследований, отразившиеся в работах М. Ковалевского...»

«ШИЛИХИНА КСЕНИЯ МИХАЙЛОВНА ДИСКУРСИВНАЯ ПРАКТИКА ИРОНИИ: КОГНИТИВНЫЙ, СЕМАНТИЧЕСКИЙ И ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ Специальность 10.02.19 – Теория языка Диссертация на соискание ученой степени доктора филологических наук Научный консультат доктор филол. наук, проф. В.Б. Ка...»

«Борис Акунин Нефритовые четки Акунин Б. Нефритовые чётки: Москва; 2007 ISBN 978-5-8159-0648-8 Аннотация Новая книга Бориса Акунина о приключениях Эраста Петровича в XIX веке. Последний раз мы встречались с Эрастом Петровичем Фандориным, когда он применял свой дедуктивный метод в борьбе с японской преступностью. Об этом был роман «Алмазная кол...»

«РОССИЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ Ольга БЕССОНОВА Раздаточная экономика как российская традиция Размышляя о причинах кризиса, поразившего сегодня Россию, думая о путях выхода из него, многие ученые пытаются искать ответ на поставленные жизнью вопросы в глубине отечественной ист...»

«Федор Московцев Татьяна Московцева Конвейер Текст предоставлен автором http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2347765 Аннотация История молодежной бригады, терроризировавшей нерусское население Петербурга. Акции записывались на видео, которые выкладывались в интернете. Преступно...»

«Ирина Германовна Малкина-Пых Виктимология. Психология поведения жертвы Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=420962 Виктимология. Психология поведения жертвы: Эксмо; Москва; 2010 ISBN 978-5-699-40728-6 Аннотация Современная виктимология, то ес...»

«Федеральное агентство по образованию ГОУ ВПО «Алтайский государственный университет» УТВЕРЖДАЮ декан математического факультета Кузиков С.С. “18” февраля 2008г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА по дисциплине История и методология математики Направление: 010200.68 Мат...»

«II. ПЛОТИН 1. Проблема самопознания Как нетрудно заметить, Плотин был далек от того, чтобы подобно Аристотелю расписывать блага, приносимые человеку дружбой, или тешить национальное самолюбие эллинов восхвалениями монолитной государственности; напротив, его философия была призвана возвысить идеал с...»

«50 Электронное научное издание «Международный электронный журнал. Устойчивое развитие: наука и практика» вып. 2(11), 2013, ст. 4 www.yrazvitie.ru УДК 338 ФРС — ГАРАНТ МИРОВОЙ ФИНАНСОВОЙ СТАБИЛЬНОСТИ? Валиуллин Хасан Хафизович, доктор экономических наук, профессор кафедры экономики Университета «Дубна» Аннотация Вся...»

«К.П. Краковский СОВРЕМЕННАЯ РОССИЙСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ 1864 ГОДА И ПОРЕФОРМЕННОЙ ИСТОРИИ РОССИЙСКОГО СУДА Аннотация: Статья посвящена анализу отечественной историографии разнообразных проблем истории судебной реформы 1864 г. и пореформенного развития судебных и иных институтов. Анализируется литература за период с 90...»

«А.Н. Олейник ИЗДЕРЖКИ И ПЕРСПЕКТИВЫ РЕФОРМ В РОССИИ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ ПОДХОД1 Олейник Антон Николаевич. Родился в 1970 г. Окончил Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова; в Высшей шк...»

«Теория. Методология © 1998 г. Л.А. ГОРДОН, Э.В. КЛОПОВ СОВРЕМЕННЫЕ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В МАСШТАБЕ СОЦИАЛЬНОГО ВРЕМЕНИ ГОРДОН Леонид Абрамович доктор исторических наук, профессор, зав. отделом социаль...»

«Политический отчет Центрального Комитета КПРФ ХV съезду партии Уважаемые товарищи! Мы проводим свой ХV съезд в момент двадцатилетия восстановления нашей партии. Итоги работы Центрального Комитета за отчетный период мы подводим н...»

«УДК 93.908 ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ КАЗНАЧЕЙСКОЙ СИСТЕМЫ НА ТЕРРИТОРИИ КУРСКОЙ ОБЛАСТИ © 2015 Н. Д. Борщик1, Е. Ю. Подосиников2, Е. Н. Пясецкая3 докт. ист. наук, профессор кафедры менеджмента и ГМУ e-mail: arktur4@rambler.ru канд. полит. наук, доцент кафедры менеджмента и ГМУ, старший казначей Управления...»

«211 Немирович-Данченко П. М. «Двойное зеркало»: менталитет историка Теоретические проблемы исторического исследования П. М. Немирович-Данченко «Двойное зеркало»: менталитет историка как научный инструментарий Термин «менталитет» восходит к латинскому слову mens, mentis, основные значения кот...»

«99 В. С. Тяжельникова ОТНОШЕНИЕ К ТРУДУ В СОВЕТСКИЙ И ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД 1. Общие положения Отношение к труду в тот или иной исторический период принято рассматривать с точки зрения реконструкции основных составляющих трудовой этики Центральным вопросом в этом контексте является вопрос «для чего я работаю?» В историческом пла...»

«БЕЛОВА Дина Евгеньевна СМЫСЛОВОЕ БУДУЩЕЕ В КОНТЕКСТЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО САМООПРЕДЕЛЕНИЯ СТУДЕНТОВ-ПСИХОЛОГОВ Специальность 19.00.01 общая психология, психология личности, история психологии АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кан...»

«Е.В. Долженкова ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ОБЗОР КАДРОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ: СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД Аннотация: В статье проводится исследование историографии отечественного исторического опыта в области подбора и расстановки руков...»

«Министерство культуры Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный институт кино и телевидения» В. В. Семенцов ИСТОРИЯ РЕЛИГИИ Часть 1 ЗАРОЖДЕНИЕ И РАННЕЕ РАЗВИТИЕ РЕЛИГИЙ Учебное пособие Санкт-Петербург СПбГИКиТ УДК...»

«Теория. Методология © 2001 г. П. ШТОМПКА ПОНЯТИЕ СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ: ПОПЫТКА ОБОБЩЕНИЯ ШТОМПКА Петр профессор Ягеллонского университета (Краков, Польша), член редакционного совета журнала Социологические исследования. Цель анализа Понятие структуры сделало поразительную карьеру, став одним из центральных для многих областей научного знания и к...»








 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.