WWW.PDF.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Разные материалы
 

Pages:   || 2 |

«1. 1. Место английского языка в генеалогической и типологической классификациях языков С точки зрения генеалогической класификации английский язык ...»

-- [ Страница 1 ] --

Глава 1

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК В КОНТЕКСТЕ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЙ, ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ И АРЕАЛЬНОЙ

КЛАССИФИКАЦИЙ ЯЗЫКОВ

1. 1. Место английского языка в генеалогической

и типологической классификациях языков

С точки зрения генеалогической класификации английский язык

относится к индоевропейской семье языков, его германской подгруппе.

Как пишет Г. А. Климов, объективное назначение генетической классификации языков состоит в констатации исторических взаимоотношений последних. Чрезвычайно сложной сферой сравнительногенетических исследований является проблематика так называемой праязыковой диалектологии, поскольку реальные перспективы соответствующего исследования во многом определяются самой временнй глубиной залегания праязыкового состояния. Если, например, германская диалектология представляет собой еще вполне реальную историко-лингвистическую дисциплину, то все соображения о диалектном членении индоевропейского праязыка носят в высшей степени умозрительный характер. Одной из наиболее ранних работ в области индоевропейской диалектологии была монография А.

Мейе1, в которой он нарисовал следующую схему взаимного размещения исходных индоевропейских диалектов:

Германский Балто-славянский Кельтский Албанский Италийский Армянский Греческий Мейе не пытался придать устанавливаемым изоглоссам скольконибудь абсолютную локальную перспективу. В работах последующих авторов эта схема подвергалась модификации без того, чтобы «результировать в сколько-нибудь устойчивой в целом картине Meillet A. Les dialects indo-europeens. – Paris, 1908.



Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 представлений об исторических взаимоотношениях отдельных ветвей индоевропейской языковой общности» [67, с. 133–134].

Для данного изложения эта схема представляет интерес потому, что на ней представлены все участники процесса эволюции английского языка – германские, кельтские и италийские языки.

По мнению Дж. Гринберга [45, с. 132], «в принципе может существовать только одна соответствующая действительности генетическая классификация, и она тесно связана с реальными историческими событиями – именно с дифференциацией в ходе времени первоначально единого речевого коллектива. Такая классификация, естественно, не является произвольной. Все языки без остатка распределяются в ней по классам и ни один язык не может быть включен более чем в один класс. Что же касается типологической классификации, то можно построить столько типологических классификаций, сколько найдется критериев, пригодных для использования этой цели».

История типологического подхода к классификации языков и связанная с этим направлением проблематика исчерпывающе подытожена К. Ажежем [1, с. 64–65]. Ажеж отмечает, что зачатки типологической классификации языков мы находим у братьев Фридриха (1808) и Августа-Вильгельма (1818) Шлегелей; в период между 1833 и 1921 гг. она была разработана в трудах В. фон Гумбольдта, Ф. Боппа, А. Ф. Поппа, А. Шлейхера, Х. Штейнталя, Ф. Мистрели, Ф. Н. Финка, Р. Де Грасетти и Э. Сэпира. Многие лингвисты и нелингвисты пользуются ею и поныне. В этой классификации выделяются флективные, агглютинативные и изолирующие языки. Во флективных языках слова представляют собой сочетания корней и аффиксов, причем на стыке между ними наблюдается фузия как в именах (типы склонений), так и в глаголах (типы спряжений). На латыни говорили tempus «время», но temporis «времена», во французском противопоставлены savons «(мы) знаем» и sais «(я) знаю».

К агглютинативным языкам относятся те, в которых слова образуются путем простого соположения корней и аффиксов, причем на границе между ними никаких изменений не происходит; французскому des maisons «домов» в турецком соответствует ev-ler-in, т. е. «дом

– множественное число – генетив». В изолирующих языках слова неизменяемы и неразложимы (хотя в них имеется словосложение и словообразование), а на связи между словами указывает их взаимное Глава 1 расположение. Так обстоит дело в мандаринском китайском, где слово gi значит «давать» или же соответствует французскому предлогу, вводящему косвенное дополнение, а слово yng значит «использовать» или «с помощью чего-либо» в зависимости от положения во фразе. Кроме того, в отличие от языков других типов, слова изолирующих языков обнаруживают тенденцию к односложности. Некоторые лингвисты, в том числе Попп, следуя предложению, сделанному в 1819 г. П. С. дю Понсо, добавил четвертый тип, названный полисинтетическим. Он хорошо представлен в языках американских индейцев; в этих языках к одному корню добавляется определенное число аффиксов как с конкретным, так и с грамматическим смыслом, способом, именуемым инкорпорацией. В результате наблюдается частое совпадение слова и предложения. К. Ажеж пишет: «Нетрудно заметить, что в данной типологической классификации, в принципе основанной на морфологии, используются и синтаксические критерии. Кроме того, в этой классификации в неявной форме присутствует идея эволюционизма: флективные языки становятся на вершину иерархии, в то время как изменения в языках носят циклический характер, и изолирующие языки, вроде китайского, по всей вероятности, были когда-то флективными. И наконец, предполагается, что каждый язык относится только к одному типу, на самом же деле ситуация далеко не так проста: большинство языков обнаруживает одновременно присутствие свойств, присущих разным типам» [1].

Изменения, имевшие место в ходе развития германских языков, как и романских, связывают в первую очередь с развитием аналитизма. Как известно, понятие «аналитические» языки было введено

А. В. Шлегелем (1767–1845) в рамках морфологической классификации языков, который развил классификацию Ф. Шлегеля, дополнив ее третьим типом – аморфным:

1) флективный,

2) аффиксирующий,

3) аморфный (что свойственно китайскому языку), причем во флективных языках он, по выражению А. А. Реформатского, «показал две возможности для грамматического строя во флективных языках: синтетическую и аналитическую» [110, c. 445].

Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835), кроме отмеченных братьями Шлегелями трех типов, описал четвертый тип – инкорпорирующий. Он также уточнил, что китайский язык не аморфный, Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 а изолирующий, т. е. грамматическая форма в нем проявляется иначе, чем в языках флективных и агглютинирующих: не изменением слов, а порядком слов и интонацией, тем самым данный тип является типичным аналитическим языком.

Интерес, с точки зрения уточнения понятия «аналитический»

язык, представляет классификация Августа Шлейхера в 60-е гг.

ХIХ в., выделившего следующие типы языков [110, c. 448]:

1. Изолирующие языки

– R – чистый корень (например, китайский язык).

– R + r – корень + служебное слово (например, бирманский язык).

2. Агглютинирующие языки

Синтетический тип:

– Ra – суффигированный тип (например, тюркские и финские языки).

– aR – префигированный тип (например, языки банту).

– R / a – инфигированный тип (например, бабцийский язык).

Аналитический тип:

– Ra(aR) + r – аффигированный корень плюс служебное слово (например, тибетский язык).

3. Флективные языки

Синтетический тип:

– Ra – чистая внутренняя флексия (например, семитские языки).

– aRa(Raa) – внутренняя и внешняя флексия (например, индоевропейские, в особенности древние языки).

Аналитический тип:

– aRa(Raa) + r – флектированный и аффигированный корень плюс служебное слово (например, романские языки, английский язык).

Типологическая классификация Э. Сепира (1921), помимо двух других критериев – «выражение разного типа понятий», «грамматические способы выражения отношений», включает также критерий степени «синтезирования» в грамматике в трех степенях: аналитическая, синтетическая и полисинтетическая, т. е. от отсутствия синтеза через нормальное синтезирование к полисинтетизму как к «сверхсинтезированию». Важно напомнить, что писал Э. Сепир Глава 1 по поводу типологической классификации языков: «…губительным для лингвистов было их стремление к единой простой формуле.





Есть нечто неотразимое в таком методе классификации, при котором в основу кладутся два полюса, – к примеру, сказать, языки китайский и английский, – и к этим двум полюсам подгоняется все, что только оказывается возможным, а все прочее отбрасывается к некоему «переходному типу». Отсюда ведет свое происхождение поныне популярная классификация языков на «изолирующие», «агглютинирующие» и «флективные». Иногда языки американских индейцев выделяются особо в своеобразный «полисинтетический» арьергард агглютинативных языков. Употребление всех этих терминов может быть оправдано, но, пожалуй, не в том смысле, в каком ими обычно пользуются. Во всяком случае представляется весьма затруднительным все известные языки распределить по вышеуказанным группам хотя бы потому, что группы эти взаимно не исключают друг друга.

Язык одновременно может быть и агглютинативным, и флективным или флективным, и полисинтетическим, или даже полисинтетическим и изолирующим» [114, с. 119]. Собственно говоря, в этом высказывании заложены основы понятия политиполигичности, которое впоследствии получило распространение в подходе к типологической классификации языков [59].

По мнению Дж. Гринберга, в ХIХ в. классификация языков носила категориальный характер: каждый язык приписывался к одному из трех классов – аналитическому, синтетическому или полисинтетическому, хотя критерии были определены несколько расплывчато.

Анализируя типологические классификации ХIХ в., Э. Сепир рассматривает степень синтетичности как некую скользящую шкалу.

В таблицах своей типологической классификации, включающей несколько критериев, он использует такие термины, как «очень синтетический» или «слабо аналитический», но использует их в совершенно импрессионистическом духе.

Дж. Гринбергом была предпринята попытка объективизировать это понятие и предложена система количественного измерения степени синтетичности / аналитичности [173]. Согласно подходу Гринберга, «...язык считается тем более синтетическим, чем больше значимых элементов в нем включаются в отдельные слова, допустив, что понятия морфемы и слова определены достаточно точно, мы могли бы измерить общую сложность того или иного языка, Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 разделив количество морфем на количество слов в отрезках текста»

[45, с. 140].

А. А. Реформатский полагает, что вопрос о синтетичности или аналитичности строя языка, будучи вопросом грамматическим, может решаться, исходя из классификации грамматических способов и их употребления в том или ином языке.

«Все грамматические способы можно разделить на два принципиально различных типа:

1) способы, выражающие грамматику внутри слова, – это внутренняя флексия, аффиксация, повторы, сложения, ударения и супплетивизм; 2) способы, выражающие грамматику вне слова – это способы служебных слов, порядка слов и интонации. Первый ряд способов называется синтетическим, второй – аналитическим. Значение этих терминов сводится к тому, что при синтетической тенденции грамматики грамматическое значение синтезируется, соединяется с лексическими значениями в пределах слова, что при единстве слова является прочным показателем целого; при аналитической же тенденции грамматические значения отделяются от выражения лексических значений; лексические значения сосредоточены в самм слове, а грамматические выражаются либо сопровождающимися знаменательное слово служебными словами, либо порядком самих знаменательных слов, либо интонацией, сопровождающей предложение, а не данное слово» [110, с. 313].

В концепции Ю. В. Рождественского выделяется особый тип «аналитических» языков.

Автор отмечает, что:

...классические категории рода и падежа фактически всегда служили основанием для морфологической классификации языков. Традиционная морфологическая классификация, разделяющая языки на аморфные, флективные, агглютинативные, синтетические и аналитические, фактически является родопадежной классификацией, хотя это и скрыто за названиями.

Родопадежная классификация может интерпретировать классическую классификация следующим образом:

I. Аморфные языки. Нет категорий рода и падежа. В соответствии с этим в глаголе в категории предикативности не обязательно выделяются категории времени и наклонения (универсалия № 155). Число, не связанное с падежом и родом, факультативно, что соответствует интерпретации универсалии № 158.

Глава 1

II. Флективные языки. Есть категории рода и падежа. Отсюда обязательно представлена категория числа. В категории предикативности в соответствии с универсалиями № 155 и № 154 выделяются категории наклонения и времени.

III. Агглютинативные языки. Есть категории падежа и числа. Нет категории рода. В соответствии с универсалией № 154 в категории предикативности выделяются время и наклонение.

IV. Аналитические языки. Есть категория рода и дифференциация имен на частные лексико-грамматические категории, отраженные в глаголе. Есть категории времени и наклонения, дифференцированные в категории предикативности. Обязательно представлена категория числа.

Совмещение традиционной и родопадежной морфологических классификаций вызвано теми областями эмпирии, к которым традиционно прикладывалось употребление этих терминов. Так, аморфными языками обычно принято называть китайско-тайские, монкхмерский, вьетнамский.

Флективными языками являются многие индоевропейские и многие семито-хамитские языки.

Классическими агглютинативными языками считаются так называемые языки алтайской типологии, т. е. тюркские, монгольские, тунгусо-манчжурские, урало-алтайские, дравидические, кавказские языки, а также многие языки народов севера и американских индейцев, которые принято называть полисинтетическими языками. Тибетобирманские языки и тангутский язык также являются классическими агглютинативными языками.

Термин «аналитические языки» обычно прилагается к тем индоевропейским языкам, которые утратили падежную систему. По аналогии сюда также относятся семито-хамитские языки, утратившие падежную систему. По-видимому, сюда же следует отнести и языки банту, и так называемые бантоидные языки [112, с. 189].

По мнению Ю. В. Рождественского, употребление терминов связано традицией только с областью интерпретации, но никак не со смыслом терминов. Дело в том, что традиционно понятийное содержание этих терминов не может быть рядоположено. Флексия и агглютинация по исходному содержанию и внутренней форме традиционно обозначают определенные типы связи морфем в слове, т. е. определенные типы корреляции между уровнями слова и морфемы. Аморфность традиционно и по внутренней форме означает Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 отсутствие у слова каких-либо категорий или, по крайней мере, категорий словоизменения, т. е. обозначает тип корреляции между уровнем сочетания слов и уровнем слова. «Аналитичность традиционно и по внутренней форме обозначает раздельность выражения лексических и грамматических значений. Отсюда, этот термин обозначает также корреляцию между уровнями: слова, морфемы и предложения»

[112, с. 190].

Классификация языков этими терминами в традиционном значении приводит к тому, что практически каждый из языков оказывается одновременно флективным, агглютинативным, аморфным и аналитическим.

Как отмечает Н. Б. Мечковская [90, с. 49–51], в ХIX в. понятие «языковой тип» (в качестве класса, объединения языков, обладающих комплексом внутренне взаимозависимых сходных черт) мыслилось как основная классификационная категория лингвистической типологии, а общая совокупность языковых типов – классификационная сеть или схема, которая в принципе должна охватывать все многообразие языков мира. Однако по мере расширения круга наблюдаемых языков и обращения не только к морфологии, но и к другим уровням языковой структуры идея единой типологической классификации языков (т. е. собственно распределение языков по классам) становилась все более нереальной. Последняя по времени (1921) и самая совершенная общая типологическая классификация языков была разработана выдающимся языковедом ХХ в. Э. Сепиром в его книге «Язык. Введение в изучение речи». В основе – это морфологическая классификация, но улучшенная: многопризнаковая, гибкая и поэтому как бы объемная, однако далеко не «всеобъемлющая» систематизация – в сводную таблицу включен 21 язык. Современная типология, сохраняя в качестве важнейших типологических категорий представления, выработанные еще основателями типологии, – «аналитический тип языка», «синтетический тип», «агглютинация», «фузия» и т. д., – отказалась от идеи одной и общей типологической классификации языков. Стало очевидным, что одной типологической классификации (например, морфологической) мало, поскольку на разных языковых уровнях имеются свои типологически значимые черты, не зависимые от строения других уровней языка. Поэтому, помимо морфологической классификации, потребовались разные другие классификации языков: в зависимости от типа фонологической Глава 1 системы, от характера ударения, типа синтаксиса, типа лексикона, от характера словообразования, функционального (коммуникативного) профиля языка, от типа нормативно-стилистического уклада языка (в) типологии литературных языков) и т. д.

Изменилось и понимание языкового типа. Стало очевидным, что не существует языков, которые можно было бы рассматривать в качестве «чистых», «стопроцентных» представителей того или иного типа. Любой язык – это более или менее «типичный представитель»

«своего» типа. Поэтому сама категория «языковой тип» (аналитический тип, синтетический, агглютинация и т. д.) стала трактоваться иначе: не как ячейка в классификации, а как одна из возможных идеальных (мысленных) схем устройства языка (или некоторого уровня языка); эта схема создается на основе изучения ряда языков в качестве их обобщенного и, разумеется, отвлеченного образа и далее применяется (как бы «примеривается») к отдельным конкретным языкам. В результате типологи не только перешли от поисков одной типологической классификации к ряду классификаций, но и стали иначе видеть отдельные классификации: не столько как схемы с четкими границами между клетками-разрядами, сколько как языковой континиум, т. е. такой ряд языков, в которых наблюдается плавное нарастание одних признаков и уменьшение других, например в направлении от «полюса» синтетизма к полюсу «аналитизма».

1.2. Политипологизм современных европейских языков

По мнению В. А. Виноградова, «синхронным следствием исторических изменений языковых типов является политипологизм любого естественного языка, т. е. представленность в нем черт различных типов, при отсутствии языков, реализующих чистый тип.

Любой язык можно рассматривать как находящийся в движении от одного типа к другому, в связи с чем существенным становится вопрос о разграничении архаизмов, актуальной доминанты и инноваций при описании языкового типа» [80, с. 513].

Политипологичность современных европейских языков, особенно английского языка, отмечается часто. Так, например, А. Л. Зеленецкий и П. Ф. Монахов подчеркивают, что «…наряду с развитой аффиксацией, многие европейские языки располагают достаточным арсеналом служебных слов, что роднит их с языками изолирующего Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 типа. Особенно велик элемент изолирования в английском языке с его бедным словоизменением и со значительной ролью порядка слов. Русский и немецкий в этом отношении противопоставлены английскому как языки с преобладанием флективного строя. В то же время все индоевропейские языки сохраняют более или менее богатую внутреннюю флексию, что позволило традиционной классификации отнести их к одному типу» [59, с. 8].

По мнению этих авторов, в европейских языках отмечаются и черты агглютинативного строя. Примером агглютинации в немецком и английском языках могут служить: суффикс регулярного претерита (нем. -te, англ. -ed), суффиксы множественного числа существительных, суффиксы (в немецком также конфикс) степеней сравнения прилагательных. Во французском языке агглютинативны отдельные глагольные формы [59, с. 91–92]. То обстоятельство, что некоторые из перечисленных аффиксов не обладают универсальной сочетаемостью с лексическими морфемами, не противоречит их агглютинативной сущности, так как определенная вариабильность аффиксов в зависимости от типов словоизменения отмечается и в агглютинативных языках.

Зеленецкий и Монахов считают, что намечается весьма интересная перспектива сравнения конкретных языков в отношении их морфологической политипологичности. Так, введением специальных приемов анализа можно «измерить» степень агглютинации русского, немецкого и английского языков или же каких-то фрагментов их структур и расположить эти языки в определенном порядке относительно друг друга. Например, в сфере множественного числа имени наиболее агглютинативным окажется английский язык со своим почти универсальным суффиксом множественного числа, менее агглютинативен будет немецкий язык, где форма множественного числа по своей структуре агглютинативна, но суффиксы не обладают универсальностью; степень агглютинации в русском языке окажется нулевой из-за чисто флективного характера именного словоизменения. Далее авторы отмечают, что помимо элементов изолирования и агглютинации, в индоевропейских языках отмечаются также черты инкорпорирования. Что же касается английского языка, то в нем именные группы структурно полностью аналогичны ранее рассмотренным венгерским формам типа a szp haz-ak. Так, в сочетаниях the good boy-s или the beautiful house-s используется техника классического инкорпорирования.

Глава 1 При этом авторы делают вывод, что политипологичность английского языка достигает такой степени, которая во многом удаляет его от многих других индоевропейских языков, в частности в этой связи упоминается разрушение родовой системы имени в английском языке.

По мнению этих исследователей, проблема политипологичности значительно усложняется с выделением в строе языков элементов синтетизма и аналитизма. В процессе исторического развития многих индоевропейских языков степень их аналитизма нарастает. Из истории немецкого и английского языков известно, что в них развились аналитические формы глагола, артикль. Характерной особенностью аналитического строя является исчезновение (французский) или, по крайней мере, значительная ущербность (английский) морфологической категории падежа. Выделение признака синтетичностианалитичности подтвердило тезис о политипологичности языков, о сплетении в них черт различных типов. При этом, как и в отношении признака флективности-агглютинативности, разные черты языковых систем и разные языки (даже генетически родственные) характеризуются различной степенью аналитизма.

Вяч. Вс. Иванов полагает, что характерной чертой современного английсого языка является также большое число элементов инкорпорации [60, с. 42–43]. В современной английской фразе можно поставить целое предложение в качестве атрибута перед определяемым им именем. Оно ведет себя синтаксически так, как если бы оно было прилагательным, но в переводе на русский видна семантическая полная независимость этого отрезка: «лицо с выражением как бы говорящим: Не притрагивайся ко мне, не то убью. – Don’t touch me-or-I’ll kill- you sort of countenance. Далее автор подчеркивает, что в подобных английских образованиях даже больше, чем в глагольных формах полисинтетических и инкорпорирующих языков, с которыми Е. Д. Поливанов не без основания сравнивал современный китайский (Иванов, Поливанов, 1930), нечеткой оказывается граница между словом и предложением.

Он приводит следующие примеры, взятые из свежих номеров газет:

a one-strike-and-you-are-out policy – политика (основанная на принципе): нанеси один удар и ты им со всем покончишь;

hey-what’s-going-on variety – тип (сообщения, говорящий): Послушайте, что у вас там делается?;

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 The name your price Internet service. – Служба Интернета, которая обходится в цену, вами самими назначенную;

Caller Pays system – система, в которой платит тот, кто звонит;

The Way-things-are series – сериал про то, как оно есть;

аn ends-justies means attitude – установка (основанная на принципе) цель оправдывает средства.

Вяч. Вс. Иванов пишет что, в книге прозаика Ричарда Форда он нашел с десяток выражений, подобных hug-a-friend church – церковь, где словно обнимаешь друга.

Как отмечает Вяч. Вс. Иванов, в статьях некоторых популярных журналистов встречается по несколько таких выражений подряд. От явлений речи они не перешли еще в явления языка и, может быть, поэтому пока еще не замечены многими современными лингвистами, хотя в прежних грамматиках о них и писали. Но эти все чаще встречающиеся обороты указывают на возможный путь, который мог бы привести английский язык к изменению соотношения основных грамматических единиц со сдвигом в сторону инкорпорации (в смысле работ Поливанова по современному китайскому языку).

Обсуждая вопрос политипологичности языков, важно напомнить, что писал о соотношении выделяемых в морфологической классификации языковых типах А. А.

Реформатский:

1) Между агглютинирующими и фузионными тенденциями морфологического образования слова и аналитическими, и синтетическими тенденциям организации высказывания если и нет попарной конгруэнции то, безусловно, есть коррелятивная потребность, что явно не вяжется с утверждением о диспарантости аспектов у Сепира.

2) Как правило, агглютинация предопределяет аналитическую тенденцию организации высказывания, и этому способствует регулярность образования форм.

3) Наоборот, при осуществлении фузии организация высказывания имеет тенденцию синтетическую, и благодаря возможности последовательных опрощений образование форм характеризуется иррегулярностью и изобилует параллелизмами.

4) Агглютинация может сочетаться как с изоляцией, так и с инкорпорированием, тогда как фузия в таких сочетания невозможна.

5) Если по всей совокупности характеризующих признаков и по ведущей тенденции языка алтайские, финно-угорские, японский, корейский, банту и многие другие следует отнести к агглютинирующему типу аналитического рода, а языки индоевропейские – к фузионному Глава 1 типу синтетического, то языки семитские не принадлежат ни к тому, ни к другому классу, так как в них морфологическое строение слова определяется раздельными, не синтезированными вместе, но сопряженными в одно двумя моментами: обязательной флексией основы и агглютинирующим присоединением аффиксов; это третий класс языков – флективно-агглютинативный (по Фортунатову) и синтетикоаналитический по совокупности тенденций.

6) Изолирующие языки относятся явно к аналитическому типу, если же в них обнаруживается грамматически что-то сверх изоляции, то это уже агглютинация. Что же касается языков инкорпорирующих, то это по первому признаку языки агглютинирующие, а по второму – инкорпорирующие и полисинтетические, что, отнюдь, не значит, что они первые в языках синтетических, скорее, они особые в языках аналитических, так как в них нет фузии [109, с. 61].

Собственно говоря, само понятие «язык аналитического строя»

применительно к индоевропейским исходно флективным языкам можно трактовать как вид морфологической политипологичности.

Что касается выделения особого типа аналитических языков [112, с. 189], то, возможно, такая точка зрения ставит вопрос о соотнесении понятий – язык аналитического строя как историко-типологическое понятие, используемое применительно к индоевропейским языкам, и понятие «аналитический» язык как сугубо типологической характеристики, используемой при характеристике неиндоевропейских языков, в том числе «пиджинов».

1.3. Цикличность процессов эволюции языков Циклический характер эволюции языков уже не вызывает возражений у современных лингвистов.

В середине 1960-х гг. А. В. Десницкая по этому поводу писала: «Изучение проблем лингвистической типологии, по-видимому, проходит свои закономерные этапы. Было время, еще не так давно, когда в порядке дня стояла теория морфологического прогресса языков. Теория развития всех языков по морфологическим стадиям – от аморфности, через агглютинацию, к флексии – представлявшая собой в конце ХIХ в. одно из банальных положений, часто излагавшихся даже в популярных пособиях по истории человеческой культуры, на некоторое время задержалась в советском языкознании – в марровской концепции стадиальности. Несколько позднее, уже в 20–30-е гг. в зарубежном и в советском языкознании была популярна Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 теория О. Есперсена о прогрессе языкового развития на пути от синтетизма и аналитизму. Сейчас все эти теории уже в прошлом. О них почти никто не говорит и не вспоминает. Это вчерашний или даже позавчерашний день науки, далеко шагнувшей вперед в направлении более глубокого и тонкого понимания сущности языковых процессов» [49, с. 104].

Как отмечает А. А. Реформатский, изолирующие или аморфные языки Шлейхер считал архаическими, агглютинирующие – переходными, флективные древние – эпохой расцвета, а флективные новые (аналитические) относил к эпохе упадка. Основной недостаток этой схемы – ее «закрытость», что заставляет искусственно подгонять многообразие языков в это прокрустово ложе. Однако благодаря своей простоте эта схема дожила до наших дней и была в свое время использована Н. Я. Марром [110, с. 448].

По мнению Вяч. Вс. Иванова, в последнее время усилился интерес лингвистов к явлению грамматикализации. В более широком плане с ней связан происходящий во многих языках (хотя бы в части из них – циклически) переход от аналитического изолирующего («аморфного») типа, где, как во вьетнамском, грамматическая характеристика слова целиком определяется его местом в синтаксических сочетаниях, к принципиально отличному типу, предполагающему использование грамматических слов, которые на этапе выработки следующего аналитического типа становятся служебными морфемами внутри словоформ.

Он пишет: «Поэтому (вопреки Есперсену и Мещанинову) нет оснований предполагать всегда одно направление движения – от синтеза к анализу (или к агглютинации, по князю Трубецкому представляющей оптимальный тип организации языка). Но отмеченная князем Трубецким относительная редкость развитых систем склонения (типа северновосточнокавказских) могла бы указывать на то, что многие языки мы наблюдаем на этапе (витке цикла), когда склонение заменилось аналитическими формами (что и отмечал Есперсен, из-за ограниченности хронологических рамок, доступных для истории языка в его время, не принявший, однако, во внимание длительности всего периода, на котором можно обнаружить смену разных циклов» [60, с. 72].

В. Г. Гак также подчеркивает, что «нет языков чистого типа:

элементы разных типов сосуществуют и сменяют друг друга на протяжении истории языка» [40, с. 13–14]. Например, в XIX в. ученые полагали, что развитие языка идет от аморфного строя – через Глава 1 агглютинацию – к флексии, и потому самым совершенными считали флективные языки. Некоторые лингвисты XX в. наоборот полагали, что развитие языка идет от флексии к анализу, считали флективные языки более архаическими, чем аналитические. В истории французского языка флексия уступила во многих случаях место аналитическим средствам выражения. Однако на почве аналитизма возникает, как это показал Ш. Балли, новая флективность.

У Э. Сепира мы находим следующее замечание о циклическом характере процессов анализа и синтеза в языке: «Полисинтетический язык относится к синтетическому примерно так же, как синтетический к аналитическому языку такого типа, как английский. Все три термина – чисто относительного порядка; иначе говоря, язык может быть “аналитичным” под одним углом зрения, “синтетичным” – под другим. Мне думается, что термины эти более полезны для определения некоторых тенденций развития (drifts) языка, нежели в качестве абсолютных показателей. Часто бывает весьма поучительным обратить внимание на то, что язык в течение своей истории становился все более аналитичным, или же что он обнаруживает признаки, по которым можно судить о его постепенной кристаллизации от простой аналитической основы до высокоразвитой синтетической формы» [114, с. 123]. Это высказывание Сепира свидетельствует о допущении им эволюции языков как в направлении аналитизма, так и в обратном направлении.

Затрагивая проблему цикличности в развитии языков и о месте в этом процессе «анализа» и «синтеза», К. Ажеж высказывает мнение о существовании морфоносемантаксического цикла языковой эволюции: развитие идет постепенно от семантики к синтаксису, а затем – от синтаксиса к морфологии и фонологии; когда этот отрезок пути пройден, начинается медленное движение в обратном направлении, и цикл завершается перед тем, как начинается новый цикл [1, с. 236]. Превосходной иллюстрацией продвижения по одному из участков каждого отрезка цикла является эволюция пиджинов в креольские языки. Ажеж также подчеркивает, что «во многих случаях эволюция пиджинов в креольские языки иллюстрирует переход от аналитизма к синтетизму – важнейший момент при прохождении морфоносемантаксического цикла» [1, с. 39].

Переход же от синтетизма к аналитизму проиллюстрирован эволюцией индоевропейских языков, развивавшихся в направлении от классического флективного типа, для которого типично слитное Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 выражение лексического и грамматического в слове. Таким образом, можно заключить, что аналитизация языка – это фрагмент морфоносемантаксического цикла, иллюстрирующий переход от синтетизма к аналитизму и характеризующийся раздельным выражением лексических и грамматических значений.

Рассматривая аналитизм как переход от одного морфологического типа языка к другому (от аффиксирующего к корневому), А. С. Чикобава в 1950-е гг. писал: «Изменчивость морфологического типа подтверждается конкретными данными из истории отдельных языков. Так, например, документально установлено, что китайский язык в древности не был так близок к корневому типу, как теперь;

в китайских словах имелись аффиксы. К корневому типу китайский язык стал близок в результате долгого развития. Английский язык еще не стал корневым, но очень сильно продвинулся в этом направлении за последние десять столетий» [138, с. 191].

По мнению Г. П. Мельникова, «…типичным исходным строем оказывается корнесинтетизм, т. е. инкорпорация; потребность в преодолении возникающих пространственных и временных помех в каналах коммуникации ведет к усложнению языкового строя в направлении флективности или агглютинативности; выработка единого языка в случае смешения исходных языков ведет в предельном случае к корнеизоляции. Языки, анализируемые стадиальными теориями, находят свое место на линии перехода с одного из названных полюсов на другие. Направление смены языкового типа, при особых обстоятельствах, может быть любым» [88, с. 127].

1.4. Внешние и внутренние причины эволюции языков Основным вопросом в проблеме языковой эволюции является вопрос о соотношении внешних и внутренних причин языковых изменений.

В полной мере это относится и к явлению «аналитизации» языков. С одной стороны, понятия «аналитизм», «язык аналитического строя» выступают как внутренняя, типологическая характеристика, с другой стороны, они непосредственно проецируются в «лингвистическую экологию» – внешние условия существования и эволюции языков.

Анализируя причины изменений индоевропейских языков, С. Д. Кацнельсон полагал, что для победы аналитического строя Глава 1 «необходимо стечение обстоятельств, более или менее случайное для истории языка в целом. Если в силу ряда конкретно-исторических причин обстоятельства этого рода в большей мере сопутствовали, скажем, истории английского или персидского языков и в меньшей мере – русского и немецкого, то можно ли видеть в этом проявление внутренних закономерностей развития языка и превратить результат воздействия таких причин на формальный строй в общее мерило прогресса?» [64, с. 68–69].

Однако не все исследователи столь категорично выступают за примат внешних причин в процессе языковой эволюции. В этой связи уместно напомнить что писал о роли внешних и внутренних факторов в эволюции английского языка Э. Сепир: «Причины языковых изменений, включающих много сложных психологических и социолингвистических процессов, еще не получили удовлетворительного объяснения, однако существует некоторое количество общих явлений, наличествующих достаточно явственно. Исконные изменения могут, в практических целях, отделяться от изменений, обусловленных контактами с другими языковыми общностями. Вообще говоря, между этими двумя группами изменений может и не существовать четкой демаркационной линии, так как язык каждого индивида представляет собой психологическое единство, вследствие чего все исконные изменения в конечном счете могут рассматриваться как особенно далекие или утонченные формы умений, обусловленных контактами.

Но это различие имеет, однако, большое практическое значение, тем более что среди антропологов и социологов существует тенденция обращаться со всеми языковыми изменениями как с изменениями, возникшими под влиянием внешних этнических и культурных воздействий. Огромное количество исследований по истории конкретных языков и языковых семей очень ясно показывает, что наиболее мощными дифференцирующими факторами являются не внешние влияния, как они обычно понимаются, а, скорее, очень медленные, но могущественные неосознаваемые изменения в одном и том же направлении, которые заложены в фонематических системах и в морфологии самих языков» [114, с. 239]. Собственно говоря, это то, что Сепир называл «дрейфом» языка. Такой подход, собственно, не исключает рассмотрения роли «внешних» факторов в эволюции языка, но не абсолютизирует их.

Сепир также замечает: «Тот факт, что далеко идущее развитие в направлении аналитичности могло бы иметь место и независимо Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 от тех внешних влияний, каким подвергался английский язык, подтверждается историей датского языка, который пошел дальше английского в отношении выравнивающихся тенденций. Пример английского языка особо показателен. Английский язык наводнялся заимствованными из французского языка словами на исходе средних веков как раз в ту эпоху, когда его дрейф к аналитическому типу был особенно силен. Таким образом, он одновременно изменялся изнутри и на поверхности. Удивительно поэтому не то, что он перенял некоторое количество внешних морфологических черт, наслоившихся на его грамматический инвентарь, удивительно другое, что вопреки тем преобразующим влияниям, которым он подвергался, он все же остался до такой степени верен своему собственному типу и исторической линии своего дрейфа. Картина, устанавливаемая на данных английского языка, всецело подтверждается всем тем, что мы достоверно знаем из истории других языков, нигде мы не видим ничего, кроме поверхностных морфологических влияний» [114, с. 181].

Противоположного взгляда придерживался Ф. Боас, который, вслед за Г. Шухардом, признавал существование «смешанных» языков (mixed languages), возникших в результате языковых контактов [157, с. 7]. Первыми лингвистами, высказавшими мысль о смешанном характере всех языков были Г. Шухард и И. А. Бодуэн де Куртенэ. Шухард полагал, что смешение языков препятствует установлению родства между языками [147]. По его мнению, смешение языков не ограничено пиджинами и креольскими языками и носит универсальный характер. Последователи Бодуэна де Куртенэ и Шухарда, также отрицали существование нескрещенных языков. Среди них можно отметить Ж. ван Гиннеена, К. Уленбека, В. Пизани, а также лингвистов Пражской школы. Крайнюю позицию в этом вопросе занимал Н. Я. Марр, отрицавший процесс дифференциации языков.

Л. С. Бархударов выделяет следующие факторы, регулирующие эволюцию языков: 1) стимулы к изменениям, присущие самй грамматической системе (внутренние причины) и 2) внешнее влияние. По мнению Л. С. Бархударова, «вопрос о внутриструктурных изменениях, обусловленных внешними влияниями, применительно к истории английского языка остается открытым. В свое время было высказано предположение, что скандинавское влияние на английский язык послужило причиной быстрого распада флективной системы и ее замены аналитическими конструкциями: идентичность Глава 1 или сходство корней во многих древнеанглийских и скандинавских словах при различиях в окончаниях привело к стремлению отбрасывать окончания, мешающие взаимопониманию между англосаксами и скандинавами, и заменять флективные средства выражения грамматических отношений аналитическими. Однако известно, что более или менее резко выраженная тенденция к развитию аналитизма характерна для всех германских языков и прослеживается, сравнительно с общеиндоевропейской грамматической системой, даже в реконструируемом прагерманском языке. Скандинавское (возможно, также и французское) влияние могло в лучшем случае лишь ускорить процесс, стимулы которого лежат внутри самй грамматической системы древнеанглийского языка и – шире – общегерманского языкового типа» [15, с. 48].

Направление внутренних, собственно языковыx изменений формулируется рядом лингвистов в терминах «дрейфа» (Сепир), детерминанты (Мельников), доминанты (Климов), основной грамматической тенденции развития языка (Десницкая, Реформатский).

Выдвинув идею политипологичности, Э. Сепир, в то же время, не разделял мнения о необходимости формулирования основной, ведущей грамматической тенденции для того или иного типа языка [114, с. 119]. А. А. Реформатский подчеркивает, что «вскрыв столько тонких характеристик, касающихся и концептуальных, и технических, и синтезирующих возможностей языка, обосновав понятие фузии, которое хотя бы в одном аспекте может иметь самостоятельный решающий голос, – Сепир не дал руку тем, кто хочет понять тип языка по ведущей грамматической тенденции. “Аспекты” Сепира остаются диспарантными и произвольно сочетающимися при характеристике языка» [109, с. 87].

Системное понимание языка характерно для многих лингвистов ХХ в. – Ф. Ф. Фортунатова, И. А. Бодуэна де Куртенэ, О. Есперсена, Ш. Балли и особенно Ф. де Соссюра, а также для представителей Пражской лингвистической школы. Разработка цельносистемных типологических классификаций языков на основе какой-либо одной черты языковой структуры, которая признается ведущей, характерна для работы советских типологов 1920–1940 гг. [80, с. 512]. Идея содержательно ориентированной типологии, группирующей типологически релевантные признаки языков вокруг одного признака («структурной доминанты»), например противопоставление субъектаВестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 объекта в номинативных языках, агентива-фактитива в эргативных, активности-инактивности в активных языках и т. п., разрабатывалась в работах И. И. Мещанинова и Г. А. Климова, А. Е. Кибрика. Сюда же можно отнести типологию «понятийной доминации» А. Кейпелла [161, с. 451–463].

Причем важно подчеркнуть, что именно сочетание холистического подхода к языку с признанием ведущей типологической тенденцией развития языка представляется особенно важной для нашего изложения. Поэтому уместно напомнить, что, анализируя историю типологических исследований в СССР, Г. А. Климов заключает:

«К цельносистемному представлению языкового типа в той или иной степени тяготело и большинство советских типологов прошлого… Представляется, что подобный цельносистемный подход во многом опережал свою эпоху, характеризовавшуюся резким преобладанием внимания типологов к частным коррелятивным связям в рамках морфологической подсистемы языка (в зарубежной лингвистике одно из немногочисленных исключений составляла в этом отношении позиция Э. Сепира). Уже не говоря о еще сравнительно недавно высказывавшихся некоторыми видными лингвистами серьезных сомнений в системной организации лексики, в практике мирового языкознания вплоть до последнего времени, как ни парадоксально, преимущественно отражалось мнение о системности отношений лишь в пределах отдельных языковых уровней, которое стимулировалось многочисленными частными исследованиями в сфере формальной типологии (впрочем, принадлежность многих из них к жанру собственно типологических, а не к другим разновидностям структурносопоставительного анализа, едва ли возможно убедительно обосновать)» [70, с. 41].

В частности, Г. А. Климов исходит из положения, что подобно номинативному, эргативному и некоторым другим языковым типам, понятия которых могут быть сформулированы в рамках контенсиваной (содержательной) типологии, активный строй трактуется в качестве целостного состояния языка, реализующегося своими специфическими характеристиками на лексическом, синтаксическом и морфологическом уровнях [69, с. 304].

Идея «доминанты» или «детерминанты» типологического строя созвучна пониманию языка как системы.

Глава 1 Разграничение понятий «внешней» и «внутренней» детерминанты характерно для концепции языковой эволюции Г. П. Мельникова. В ранних работах Мельников использует понятие детерминанты как основной грамматической тенденции развития языка [86].

В более поздних работах он оперирует двумя понятиями «внутренней» и «внешней» детерминанты. Причем внешние детерминанты описываются им для различных типов языков, выделяемых в морфологической классификации. По мнению Мельникова, «выявленные из всех внешних факторов наиболее существенно влияющие на направление языкового развития признаки становятся основой для формулировки внешней детерминанты языкового типа» [88, с. 105].

Излагая свою концепцию системной типологии, Г. П. Мельников пишет, что через понятие детерминанты языка системная типология самым непосредственным образом связана с типологическими концепциями основоположников системного языкознания В. Гумбольдта, И. И. Срезневского, А. А. Потебни и И. А. Бодуэна де Куртенэ, которые исходили из цельносистемности языкового типа, из наличия особого «духа языка» (В. Гумбольдт), специфического «пути», «закона изменяемости» (И. И. Срезневский), особого «склона», в соответствии с которым язык закономерно приобретает свою специфическую форму (А. А. Потебня), особой линии развития языкового типа (А. И. Бодуэн де Куртенэ). Выделяя понятие «языковой детерминанты», которое у него согласуется с понятием «ведущей грамматической тенденции» (А. А. Реформатский), Мельников делает следующее интересное замечание: «…представление Э. Сепира о существовании “главного чертежа” языкового типа хотя и покрывается понятием внутренней детерминанты, но, как известно, Э. Сепир не смог, в отличие от А. А. Реформатского и Б. А. Серебренникова, связать характеристики “главного чертежа” с особенностями звуковой, морфологической и синтаксической структур классифицируемых языков, в результате чего до уровня “цельносистемности” языковые типы Э. Сепира не были доведены» [88, с. 132].

Анализируя раннюю концепцию Г. П. Мельникова, В. А. Аракин отмечает: «Для типологических исследований имеет важное значение теория детерминанты, или ведущей грамматической тенденции языка, выдвинутая Г. П. Мельниковым. Исходя из своей концепции языка как адаптивной, или самонастраивающейся системы, Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 Г. П. Мельников на анализе особенностей структуры семитских языков с их тенденцией к грамматикализации, китайского и английского языков с их сходной тенденцией к лексикализации наглядно и убедительно показал наличие межуровневой и поуровневой корреляции типологических свойств в системе соответствующих языков»

[13, с. 55–56].

Далее В. Д. Аракин подчеркивает, что Мельников видит причину языковых изменений также в смене детерминанты, утверждая, что перестройка грамматической системы языка древнеанглийского периода на лексикологическую в Новое время привела к целому ряду изменений в фонологической системе английского языка, например к возникновению аффрикат вследствие появления тенденции к однослоговости морфемы и слова и т. д. Однако, несмотря на то, что концепция детерминанты представляет интерес и показывает тесную взаимосвязь типологических свойств различных уровней конкретного языка, теория, предложенная Г. П. Мельниковым, все же нуждается в тщательной проверке и в подкреплении на материале различных языков. Кроме того, остается неразрешенным вопрос о причинах, вызывающих смену детерминанты, что, конечно, представляет собой одну из кардинальных проблем истории развития любого языка.

Специально проблема аналитизма Г. П. Мельниковым не рассматривалась. Этому посвящено исследование А. А. Поликарпова [105], который во многом руководствуется идеями Г. П. Мельникова.

Под аналитическим развитием (аналитизацией) в работе понимается «процесс, начальным звеном которого является утрата системой языка ряда элементов (грамматических и лексических) под влиянием определенного «внешнего решающего фактора» (Г. П. Мельников). Происходящие вслед за этим процессы направлены к компенсации потерь, к перераспределению общего объема функций между оставшимися элементами. Перестройка затрагивает и морфологию, и лексику, и синтаксис, и фонологию, и фонетику данного языка»

[105, с. 1].

Вслед за Г. П. Мельниковым, А. А. Поликарпов полагает, что при аналитизации «…перестройка языка происходит постепенно, поэтапно… В случае системно-детерминантного подхода берется уже “устоявшаяся”, всесторонне адаптированная языковая система, определяется ее наиболее яркое, ведущее свойство (детерминанта) Глава 1 и, исходя из основных принципов языковой онтологии, намечается цепь импликаций в отношении прочих свойств языковой системы, прямо или опосредованно связанных с детерминантой» [106, с. 140].

В работах Поликарпова проблема аналитизма рассматривается на материале английского языка. Анализируются внешние факторы, исторические процессы, приведшие к внутриязыковым изменениям. Истоки аналитизации английского языка автор видит в том, что на протяжении V–XIV вв. он находился в зоне интенсивных этнических взаимодействий. Другим важным моментом, отмеченным Поликарповым, был факт усиления аналитических тенденций в результате распространения английского языка по всему миру в период колонизации.

1.5. Английский язык в ареальной классификации языков Последнее десятилетие ознаменовано повышением интереса к внешней, экстралингвистической стороне проблемы – социальным, демографическим и другим внешним по отношению к языку причинам языковой эволюции.

Вместе с тем важно подчеркнуть, что соотношение и взаимосвязь трех подходов в описании языков – генетического, типологического и ареального – давно привлекало внимание исследователей.

Дж. Гринберг отмечает, что ареальная классификация языков основывается на мнении, что по мере действия внешнего диахронического процесса, наиболее заметным проявлением которого являются заимствования, определенная группа языков посредством контактов приобретает некоторые общие черты, отличающие эти языки от других географических ареалов [45, с. 133]. Между отнесением языка одновременно к группе генетической и к группе ареальной с разным составом членов, нет, следовательно, никакого противоречия; не будет противоречием иногда рассматривать и какие-либо конкретные исторические события как внутренние генетические процессы, причиной которых послужили внешние факторы. Так, развитие долготы гласных в чешском языке можно, с одной стороны, объяснить как закономерное развитие более древней звуковой системы, унаследованной от праславянского языка, и одновременно можно утверждать, что это конкретное явление не произошло бы, если бы не было контактов с венгерским – соседним неиндоевропейским языком.

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 Интересна точка зрения относительно соотношения генеалогической, ареальной и типологической классификаций языков, высказанная Г. А. Климовым. Г. А. Климов полагает, что генетическая классификация оказывается в едином ряду с типологической и ареальной; в конечном счете все три не только не исключают друг друга, «но находятся в отношениях взаимной дополнительности, характеризуя с разных точек зрения одну и ту же языковую действительность. Подобно типологической и ареальной классификации, в центре внимания генетической оказываются определенные сходства между языками. Если первая из них ориентируется на сходства, возникающие в процессе параллельного развития языков, а вторая – на сходства, обязанные процессу их конвергенции в едином ареале, то третья опирается на сходства, обусловленные процессом дивергенции общего для рассматриваемых языков праязыка» [67, с. 131].

Подчеркивая естественный характер генетической классификации, автор указывает также, что она может быть названа всесторонней, поскольку она оказывается построенной на совокупности разноуровневых признаков, охватывающих язык как целое.

Важным для объяснения причин языковой эволюции было выделение В. А. Виноградовым функционально-типологического критерия: «История языка в целом может рассматриваться как сложное взаимодействие трех его начал – генотипа, тектотипа и эрготипа (функционального типа, выводимого из практики использования языка в обществе), и в соответствии с этими тремя онтологическими характеристиками различаются три типа реконструкции и три типа классификации – генетическая, структурно-типологическая и функциональная. Результаты исследований в каждом из трех направлений верифицируют друг друга и дают совокупное представление об исторических судьбах языка во всех его проявлениях. …Наличие многих примеров корреляций между внешними (функциональными) и внутренними (структурными) характеристиками языка подтверждает важность сферы В – А (см. выше) в сравнительно-исторических исследованиях и делает актуальным для лингвистики утверждение Г. Спенсера: «Изменения функции вызывают изменения структуры.

Функциональные (социолингвистические) характеристики языка – разновидность типологических (различаются структурная и функциональна типологии) и использование их в генетической лингвистике Глава 1 есть также ее экстенсификация, ориентирующая на изучение наблюдаемого варьирования и изменения в синхронии, где релевантность социолингвистических параметров легко доказуема» [34. C. 311].

В. Г. Гак подчеркивает, что обычно выделяются две группы факторов, обеспечивающих вариативность и развитие языка – внешние (внеязыковые) и внутренние (языковые). Внеязыковые факторы включают развитие цивилизации, влияние других языков при языковых контактах и т. п. К внутриязыковым факторам Гак относит системно-структурные, прежде всего так называемое давление системы. К этим двум, по его мнению, следует добавить третий – фактор внешний по отношению к системе языка, но внутренний по отношению к языку в целом, которым являются логические и психологические причины, связанные с особенностями человеческого мышления и общения [39, с. 85].

Как отмечает А. А. Кибрик: «в последнее время, во многом благодаря исследованиям Дж. Николс...

на базе этих трех дисциплин – ареальной лингвистики, типологической лингвистики и генеалогической лингвистики – складывается новая интегральная наука:

исследование языкового разнообразия. Эта наука пока не имеет устойчивого названия, но в круг ее интересов входит и родство языков, и их территориальное размещение, и их типологическая близость / дальность» [65, с. 256].

Автор приводит следующую схему, представляющую три дисциплины, исследующие языковое разнообразие, их основные понятия, а также понятия на стыках между ними (см. схему на с. 36).

Особое внимание уделяется трем концептам на стыках между этими тремя дисциплинами. Важнейшее понятие, возникшее на стыке ареальной и генеалогической лингвистики – «генеалогическая плотность ареала» (Аустерлиц, 1980; Николс, 1990). Генеалогическая плотность ареала – количество генеалогических семей на единицу площади (например, на 1 млн кв. миль). Это чрезвычайно важная характеристика, по которой различные ареалы различаются совершенно радикальным образом.

На стыке генеалогической лингвистики и типологии выделяется понятие «типологической устойчивости / однородности языковой семьи. С течением времени родственные языки могут все дальше расходиться между собой. Но мало изучен вопрос внутриязыковых, Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 структурных факторов устойчивости / изменчивости. Однако очевидно, что существуют внешние факторы такого рода, например количество контактов с другими языками.

–  –  –

На стыке ареальной лингвистики и типологии находится понятие «языкового союза» (Трубецкой, 1923), а также «языковой диффузии». Если первое означает благоприобретенное структурное свойство неродственных (точнее, необязательно близкородственных) языков, распространенных на смежных территориях, то второе – диффузию грамматических явлений из одного языка в другой, что также описывает взаимосближение родственных языков, но является более общим, чем понятие языкового союза.

Как отмечает Кибрик, Дж. Николс (1992) предложила понятие, связывающее все три области лингвистики – типологическую, генеалогическую и ареальную. Это понятие генетической и ареальной «стабильности типологического параметра». Выделив ряд фундаментальных типологических параметров, таких, как «вершинное / зависимое маркирование», «ролевая кодировка», «порядок слов», «морфологическая сложность», «повышение / понижение переходности»

и ряд других, Николс показала, что ролевая кодировка устойчиво сохраняется в языковых семьях и не подвержена контактным ареальным влияниям, а порядок слов демонстрирует обратные свойства.

Глава 1 Интерес к внешним причинам языковых изменений, естественно, затрагивает и вопрос языковых контактов. Если в ХIХ в. историкосравнительным методом изучался только процесс дивергенции языков, то в конце ХIХ – начале ХХ в. языковеды приступили к изучению процесса их конвергенции. Дальнейшее развитие теории языковых контактов позволило уточнить ряд вопросов, поставленных исследователями процесса конвергенции в первой половине ХХ в.

К внешним условиям существования языка относятся и его отношения с другими языками. Географические или социальные причины могут вызвать и изоляцию народа, они же могут способствовать и контактам между народами. Вопрос этот тесным образом связан с проблемой дивергенции / конвергенции как основных тенденций эволюции языков. Некоторые лингвисты используют термины «дифференциация» и «интеграция» языков [140, с. 212].

В «Лингвистическом энциклопедическом словаре» дивергенция и конвергенция определяются следующим образом:

дивергенция от ср.-лат. divergo – отклоняюсь, отхожу – расхождение, отдаление друг от друга двух или более языковых сущностей. Термин «дивергенция» используется в двух аспектах: глоттогоническом и структурно-диахроническом. В первом случае дивергенция означает расхождение родственных языков или диалектов одного языка вследствие особых социально-исторических условий (миграция, контакты с другими языками, географическое или политическое обособление и т. п.). Процесс дивергенции – основной путь формирования семьи языков после расщепления общего для них праязыка. Дивергенция может затрагивать также варианты одного языка [80, с. 136];

конвергенция от лат. сonvergo – приближаюсь, схожусь – сближение или совпадение двух лингвистических сущностей. Понятие «конвергенции» имеет два аспекта – глоттогонический и структурнодиахронический. Глоттогоническая конвергенция – возникновение у нескольких языков (как родственных, так и неродственных) общих структурных свойств вследствие достаточно длительных и интенсивных языковых контактов, а также на базе общего для конвергирующих языков субстрата, в связи с чем различаются контактная конвергенция и субстратная конвергенция, причем оба вида конвергенции могут совмещаться. Конвергенция охватывает либо отдельные фрагменты языковой системы (например, фонологическую систему или лексику), либо весь язык в целом. Ареал действия конвергенции называется конвергентной зоной; на ее основе могут складываться так называемые языковые союзы [80, с. 234].

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010

В. М. Алпатов, рассматривая концепцию Н. Я. Марра, пишет:

Как известно, Марр, первоначально признававший традиционную схему языкового родства, в 1923 г. отказался от нее и предложил прямо противоположную теорию, согласно которой языки не расходятся и не образуют семьи, а лишь сходятся и скрещиваются. Такая точка зрения никем, кроме прямых последователей Марра, не была принята, а в компаративистике сейчас, как и сто лет назад, господствует прямо противоположный постулат (иногда именуемый «концепцией родословного древа»), согласно которому языки расходятся, но никогда не скрещиваются. Одно из следствий этого постулата – тезис о возможности для каждого языка установить принадлежность к какой-либо группе какойлибо семьи. Из этого интуитивно исходили компаративисты с самого начала, но в явном виде «концепцию родословного дерева» сформулировал в 50–60-е гг. ХIХ в. Август Шлейхер, находившийся под сильным влиянием дарвинизма. Марр здесь (если говорить о критике) был не первым и не последним. Серьезным критиком компаративистики на протяжении более чем полувека был И. А. Бодуэн де Куртенэ, который даже назвал одну из статей 1901 г. полемически заостренно «О смешанном характере всех языков» (Бодуэн, 1963, 1: 366–367). В связи с общим интересом к языковому смешению он весьма сочувственно относился к ранним работам Марра (Бодуэн, 1963, 2: 17). Позже традиционный подход компаративистики критиковал и Н. С. Трубецкой, который писал: «История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие. Порой бывает даже трудно провести грань между этими двумя видами развития» (Трубецкой, 1987: 46). Компаративисты уже почти два столетия знают лишь дивергентное развитие. Марр, наоборот, считал, что существует только конвергентное развитие. Бодуэн де Куртенэ и Трубецкой признавали и то, и другое. Тем не менее сравнительно-исторический метод, основанный на спорной гипотезе о родословном древе, работал и работает. А построить сколько-нибудь равноценную методику работы с конвергенцией языков никому не удавалось...» [4, с. 10].

В свое время Н. С. Трубецкой в работе «Вавилонская башня»

подчеркивал, что, «…принимая во внимание обе возможные группировки языков, генетическую (по семействам) и негенетическую (по союзам), можно сказать, что все языки земного шара представляют некую непрерывную сеть взаимно переходящих друг в друга звеньев, как бы радужную. Именно в силу непрерывности этой языковой радужной сети и в силу постепенности переходов от одного ее сегмента к другому общая система языков земного шара при всем Глава 1 своем пестром многообразии представляет все же некоторое, правда, только умопостигаемое, единое целое. Таким образом, в области языка действие закона дробления приводит не к анархическому распылению, а к стройной гармоничной системе, в которой всякая часть, вплоть до мельчайших, сохраняет свою яркую, но неповторяемую индивидуальность, и единство целого достигается не обезличением частей, а непрерывностью самй радужной языковой сети»

[127, с. 334].

Древовидная схема отражает представление о том, что возникновение родственных языков связано с разделением языка-предка, т. е. с процессом дивергенции. По Н. С. Трубецкому, языки могут стать родственными и в результате конвергенции [128, с. 52].

Так, по его мнению, индоевропейские языки – это те языки, которые стали родственными, когда приобрели следующие шесть признаков:

1) отсутствие сингармонизма;

2) консонантизм начала слова не беднее консонантизма середины и конца слова;

3) наличие приставок;

4) наличие аблаутных чередований гласных;

5) наличие чередований гласных в грамматических формах;

6) аккузативность (не-эргативность).

Эту точку зрения подверг критике Э. Бенвенист [18, с. 46–48].

Современные исследователи также расходятся во мнениях по вопросу о роли процессов дивергенции и конвергенции в эволюции языков. Многие исследователи придерживаются традиционной точки зрения и считают, что в процессе эволюции языков имеет место лишь дивергенция. Другие склонны признавать как дивергенцию, так и конвергенцию [214; 164; 196]. Так, С. Муфвене отмечает, что со времен Г. Шухарда языки, образовавшиеся в результате языковых контактов, были исключены из модели генеалогического древа [196, с. 127].

Теория Р. Диксона, использующая биологическую модель прерывистого равновесия, допускает как дивергенцию, так и конвергенцию языков в процессе эволюции [164]. Нарушение состояния равновесия между языковыми группами могут быть вызваны различными причинами: засуха, наводнение, изобретение нового оружия или орудия, развитие сельского хозяйства, что обычно связано с переселением на новые территории. Подобные нарушения Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 равновесия могут привести к серьезным языковым изменениям. Но периоды эти достаточно кратковременны по сравнению с предшествующими и следующими за ними периодами равновесия. Именно к периодам равновесия и применима классическая древовидная модель. По мнению Диксона, языковые семьи могут образовываться не только путем дивергенции, но и в результате длительных периодов конвергенции, также приводящих к равновесию. Причем, если дивергенция типична для истории индоевропейских языков, то конвергенция, по его мнению, характерна для неиндоевропейских языков. Так, примером последней может служить пана-ниунганская семья языков в Австралии. Многочисленные попытки реконструкции прото-пана-ниунганского языка не дали результатов и, по мнению Диксона, классический подход не применим в подобных случаях образования языковых семей в результате нарушения равновесия. Хотя он с успехом применяется в случае индоевропейских языков, существовавших в длительные периоды равновесия.

Р. Диксоном была высказана также точка зрения, что праязыки многих языковых семей могли образоваться конвергентным путем из нескольких неродственных языков. В то же время он полагает, что понятие дивергенции применимо лишь к индоевропейским языкам.

Анализируя данную теорию, Н. Б. Вахтин пишет: «В своей книге, посвященной философскому осмыслению общих законов развития языка (Dixon, 1997), Роберт Диксон формулирует модель прерывистого равновесия, которая, по его убеждению, объясняет историческое развитие языков лучше, чем модель генеалогического древа или модель ареальной диффузии, и включает обе эти модели как составные части. В истории языков, по Диксону, чередуются периоды равновесия, когда языки влияют друг на друга, заимствуют друг у друга, уподобляются, когда различия языков, приобретенные за предыдущий период, “растворяются”, и периоды изменений, внезапных и (в историческом масштабе) стремительных, когда языки, распространившись на новые территории, диффундируют, и различия между ними возрастают. Стадии резких изменений совпадают с социальными изменениями – миграциями, завоевательными войнами и т.п. Эта стадия завершается, когда какой-то географический ареал полностью заселен, после чего вновь наступает “период равновесия” (Dixon, C. 3–4). Концепция Р. Диксона представляется наиболее интересной, так как она имеет много общего с идеями Н. С. Трубецкого» [29, с. 310].

Глава 1 По мнению С. А. Старостина, анализ реальных, а не умозрительных примеров языкового взаимодействия убеждает в том, что при языковых контактах может произойти – в пределе – не взаимное сближение, а лишь языковой сдвиг (т. е. переход на другой язык – либо уже существующий, либо вновь возникший). Из двух контактирующих языков один всегда оказывается доминирующим и претерпевает лишь небольшие, по сравнению с подчиненным языком, изменения. По его мнению, «несколько приближаются к конвергенции лишь процессы, происходящие при контактах диалектов (или – в крайних случаях – заметно родственных языков), т. е. тогда, когда в контактирующих идиомах имеется значительное количество генетически тождественного материала. Впрочем, даже при таких контактах обычно происходит не конвергенция, а переход на другой диалект (или заметно родственный язык). Таким образом, имеются все основания утверждать, что языковое родство не может быть приобретено в результате конвергентных процессов» [26, с. 156].

Как отмечает А. А. Кибрик, с течением времени родственные языки могут типологически все дальше расходиться между собой [65, с. 264]. Например, английский и русский языки по двум основным из четырех параметров (по типу выражения грамматических значений и по типу маркирования) относятся к разным типам. С другой стороны, современный русский язык типологически гораздо ближе к латыни – языку, существовавшему 2000 лет назад.

Скорость грамматических изменений у различных членов языковой семьи может быть различной. Например, существует точка зрения, что арабский язык (даже современные его диалекты) в некоторых отношениях грамматически более консервативен, т. е. ближе к прасемитскому архетипу, чем аккадский язык ХХII в. до н. э. Таким образом, и степень типологической однородности языковой семьи также может сильно различаться. Например, тюркские языки чрезвычайно близки между собой, а уральские более разнородны. Не изучен вопрос о том, есть ли внутриязыковые структурные факторы устойчивости / изменчивости. Однако ясно, что есть внешние факторы такого рода, например количество контактов с другими языками.

С одной стороны, типологическая однородность семьи может быть нарушена влиянием языков другой семьи. Так, гагаузский язык утратил общетюркский порядок слов SOV и перешел к порядку SVO, очевидно под влиянием окружающих его индоевропейских языков.

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 С другой стороны, типологическая однородность семьи может укрепляться благодаря длящимся контактам между языками данной семьи, которые в свою очередь зависят от многих факторов, особенно географических. Примером, опять же, могут быть тюркские языки, которые постоянно соприкасались друг с другом в процессе своей истории; это связано с их распространением в протяженной зоне – евразийской степи. В результате, как уже отмечалось, эта семья исключительно однородна. Тем не менее нужно отметить, что количество контактов с другими языками – не абсолютный фактор. Так, например, индейцы навахо преодолели за несколько столетий много тысяч километров на пути из Северной Канады к своему нынешнему месту проживания (Юго-Запад США), но их язык не приобрел ни одного лексического заимствования из других индейских языков, не говоря уж о грамматическом влиянии.

В связи с наблюдаемым ростом интереса к исследованию внешних факторов в эволюции языков порой слишком большое значение придается и роли языкового строительства, и языковой политики, которые вместе с тем не следует и недооценивать. Как подчеркивает П. Мюхльхаузлер [197, с. 266], нельзя умалять роль целенаправленного языкового планирования (ср. «наивное языковое планирование») в эволюции языков. Это видно на примере скандинавских языков, которые Э. Хауген (1972) охарактеризовал как «культурные артефакты», а также на примере многих пиджинов и креольских языков, измененных в результате вмешательства миссионеров (Negerhollands, Tok Pisin), администрации (Swahili, Bazaar Malay), владельцев плантаций (Fanakalo) или в связи с введением письменности (Сhinese Pidgin English).

Более двух десятилетий назад К.

Ажеж писал, что возможность сознательных действий человека, направленных на изменение языка, отнюдь не относится к области фантастики:

…некоторые лингвисты (Sauvageot, 1960) предвидят тот день, когда превосходство техники (наподобие нынешних компьютеров) над языком достигнет такой степени, что она заменит его в качестве материального носителя мысли. Тогда тот язык, который окажется лучше всего подготовленным к гармоничному взаимодействию с машиной, сам собой получит признание всего человечества. Стало быть, лингвисты должны прилагать усилия именно в этом направлении. Выполнение подобной задачи наделит лингвистику такой ролью в истории Глава 1 цивилизации, значимость которой вряд ли кто сможет представить себе сегодня. Тогда первейшей обязанностью лингвистов станет оценка степени экономичности, мотивированности, аналитичности и простоты языков; теоретическая важность этих понятий становится очевидной при рассмотрении материалов пиджинов (см. гл. II, С. 36–39). Типологический анализ морфологических показателей с использованием улучшенной версии троицы флективных, агглютинативных и изолирующих языков (см. гл. III, С. 64–65) перестанет быть исключительным достоянием специалистов и станет основой принятия оценочных решений, когда придется выбирать наилучший язык, превосходящий другие своей гибкостью и «простотой». Если убрать всякие мифологические добавления, то этот футуристический взгляд на вещи заслужит большего, чем простое пожимание плечами. По крайней мере, стоит повнимательнее отнестись к следующему выводу: язык изменяется не сам по себе в соответствии со своими собственными слепыми законами, как об этом неустанно твердят учебники; сам человек диалогический как живое существо изменяет свои языки подобно тому, как он сознательно или бессознательно изменяет все, начиная с техники, определяющей его отношение к природе и кончая своими собственными свойствами, определяющими его как вид [1, с. 186–187].

Сегодня, когда степень давления глобализации на английский язык все усиливается, картина эта воспринимается уже не как футуристические зарисовки, а как вполне реальный сценарий, с частью которого, только с частью которого, можно согласиться.

В исследованиях последних лет все чаще подчеркивается мысль о необходимости связывать лингвистические изменения с изменениями внешними по отношению к языку – экономическими, социальными, демографическими. Так, например, К. Ренфрю отмечает, «что слишком долго бытовало мнение, что язык изменяется в соответствии со своими внутренними ритмами, законами и правилами»

[208, с. 5; 196. с. 139].

В этой связи необходимо напомнить, что при объяснении причин языковых изменений важно не упускать из вида «технический момент эволюции языка» (Поливанов), то есть внутренние закономерности языкового развития. Для английского языка такой внутренней закономерностью является принцип раздельности выражения лексического и грамматического значений в слове.

Что касается внешних факторов языковой эволюции, то среди прочих наибольший интерес представляет вопрос о роли языковых Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 контактов. Как известно, языковые контакты с другими языками могут приводить к дальнейшему расхождению генетически родственных языков. Это можно проиллюстрировать на примере английского языка, типологически в значительно степени отличающегося от других германских языков.

1.6. Кельтский след в современном английском языке В ходе исторического развития английский язык, несмотря на общее для германских языков направление эволюции, приобрел облик, во многом отличающийся от других германских языков. Своим своеобразием он обязан различным языковым контактам с родственными и неродственными языками – кельтскими, датским, французским. Таким образом, внутри германской группы языков продолжается процесс расхождения, дифференциации языков. Этот процесс является результатом прошлых языковых контактов. Некоторые исследователи полагают, что в современном мире с его развитием средств коммуникации и невозможностью изоляции языков вряд ли существует возможность возникновения новых языков в результате расщепления (дивергенции) языков [29; 164]. Наряду с этим высказывается мнение, что в настоящее время идет процесс конвергенции диалектов английского языка и это можно расценивать как проявление общей тенденции к унификации и сокращению языкового разнообразия. Так, Н. Б. Вахтин полагает, что «если бы контакты между англоязычными странами не были такими интенсивными, не существовало бы радио и телевидение, диалекты английского языка постепенно утратили бы взаимопонятность и, возможно, со временем превратились бы в самостоятельные языки» [29, с. 311]. Таким образом, существует мнение, что на фоне свертывания процесса дивергенции наблюдается конвергенция вариантов английского языка, который приобретает статус глобального. Это, кстати, не противоречит позиции Б. А. Старостина, который, не соглашаясь с тезисом о том, что языковое родство может быть приобретено в результате конвергентных процессов, все же признает, что «несколько приближаются к конвергенции лишь процессы, происходящие при контактах диалектов (или – в крайнем случае – заметно родственных языков), т. е. тогда, когда в контактирующих идиомах имеется значительное количество генетически тождественного материала. Впрочем, даже при таких контактах обычно происходит не конвергенция, Глава 1 а переход на другой диалект (или заметно родственный язык)»

[26, с. 156]. Но не следует забывать, однако, что в случае глобализации мы имеем дело с совершенно особой формой языковых контактов, которая, в силу своей специфики, носит в значительной мере унифицирующий характер. Поэтому происходит переход не на один из диалектов (вариантов английского языка), а на глобальный английский. Вопрос о том, совпадает ли он с одним из вариантов английского языка очевидно требует уточнения.

Чтобы понять пути и перспективы эволюции языка, необходимо проследить основные этапы его формирования. В данном разделе делается попытка определить вектор эволюции английского языка, основываясь на его прошлом. Задача состоит в том, чтобы показать, что специфика английского языка, его «непохожесть» на другие германские языки и европейские языки, подвергшиеся значительной аналитизации, например французский язык – это результат тех исторических обстоятельств, в которые были поставлены его носители.

Другими словами, те значительные внутриязыковые изменения, которые сопровождали эволюцию английского языка, имели место, в очень большой степени, в результате многочисленных языковых контактов, в том числе с кельтскими языками.

Остров Британия еще до III тысячелетия до н. э. был заселен иберийцами, народом неиндоевропейского происхождения, родственным древнему населению Пиренейского полуострова. В конце III и в начале II тысячелетия до н. э. на остров вторгся народ неизвестного происхождения, которому были известны обработка бронзы и гончарное дело. В VIII в. до н. э. на остров переселились гэлы, одно из кельтских племен, населявших среднюю и западную Европу. В V в.

в Британии появилось еще одно кельтское племя – бритты, которые оттеснили гэлов на Север. Около II в. до н. э. на острове появляются кельтские племена белгов, которые смешались с бриттами [11, с. 26].

Как пишет К. Бруннер, английским языком называют язык германских племен, которые примерно с середины V в. постепенно овладели Великобританией, покорили ее местное население и оттеснили его на запад и на Север. Из Великобритании этот язык распространился сначала на территорию Ирландии, «а затем, по мере колонизации и роста Британской империи, на все части света» [25, с. 11].

Интерес к проблеме кельтского субстрата в английском языке возник в первой половине прошлого века [201; 225]. Такой подход не совпадал с традиционной точкой зрения на историю английского Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 языка, рассматривающей лишь влияние скандинавских языков и французского языка на процесс его эволюции, и работы этих лингвистов были подвергнуты критике. Так, в частности, А. В. Десницкая писала: «В современной кельтологии теория субстрата утратила свой престиж, так как не имела под собой реальных лингвистических и экстралингвистических оснований» [51, с. 172]. Надо отметить, однако, что критика А. В. Десницкой касалась теории неиндоевропейского субстрата в островных кельтских языках.

В последние годы появляется все больше работ, посвященных проблеме языкового сдвига на Британских островах в результате взаимодействия кельтских языков с языком англосаксов и дающих теоретическое обоснование субстратным явлениям. Отвергнутая как несостоятельная, гипотеза неиндоевропейского субстрата в кельтских языках, а следовательно и в английском языке, получила новый импульс в связи с развитием теории языковых контактов в конце ХХ в.

Общность элементов в разных языках может быть обусловлена – если отвлечься от случайных совпадений – либо языковыми контактами, либо общим происхождением. Как отмечает Б. А. Старостин, при доказательстве языкового родства очень важным является умение разграничивать черты, унаследованные от общего языка-предка, и сходства, полученные контактным путем. Последствия языковых контактов могут быть самыми разнообразным – от проникновения незначительного количества заимствований до радикальнейшей грамматической перестройки и даже до исчезновения одних языков и появления других. Возможные результаты языковых контактов, включают «языковой сдвиг», ситуацию «билингвизма», образование пиджинов и креольских языков [26, с. 55]. К данному списку можно добавить еще одну позицию – «глобализацию» языка как особую разновидность языковых контактов, характерную для современного уровня развития информационных технологий. И если внешние аспекты глобализации хорошо известны, то внутренние, лингвистические аспекты глобализации английского языка описаны в значительно меньшей степени.

Как отмечает А. Я. Шайкевич, при контактах языков, наряду с заимствованиями, наблюдается и более тесный тип взаимодействия, вызывающий глубокие изменения всего строя языка [140, с. 229]. Возможность такого взаимодействия обычно появляется при Глава 1 совместном проживании двух народов на одной территории, при этом один язык в конце концов вытесняет другой. Говорящие на исчезающем языке, усваивая новый язык, переносят в него старые языковые навыки (например, привычки артикуляции, привычный порядок слов и т. п.). Таким образом, язык-победитель испытывает влияние исчезнувшего языка. «Элементы побежденного языка в языке-победителе называют субстратом (от лат. sub «под» и stratum «слой»)». Явления субстрата чаще всего наблюдаются в области фонетики и синтаксиса, хотя они могут быть обнаружены и в области семантики. В качестве примера приводится латышское прилагательное labs со значением «хороший», «правый», в то время как для индоевропейских языков характерно развитие значения «правый», а также «правильный»

и «справедливый». Это расценивается автором как влияние финноугорского субстрата, поскольку латышский язык распространен на территории, где раньше жили финские племена.

Большое значение для развития теории языковых контактов имело появление работ С. Томасон и Т. Кауфман [213; 214], в которых подробно анализируются различные языковые процессы, происходящие при контактах языков на основании анализа результатов исследований в этой области с конца ХIХ в. Как отмечают Томасон и Кауфман [214, с. 2], реакция на вызов, брошенный Шухардом лингвистическому сообществу, была неоднозначной. Одни лингвисты отвергли его точку зрения. Другие, приняв ее, не согласились с его выводами.

Высказанные предложения авторы обобщают следующим образом.

Первые состоят в том, что словарный состав или морфология, которые слабо подвержены внешнему влиянию, являются основой для диагностического теста при генетической классификации языков.

Вторые сводятся к тому, что ни один язык не может быть настолько «смешанным», чтобы его нельзя было бы включить в древовидную схему.

Третья реакция сводилась к принятию тезиса о смешанном характере всех языков, что приводит порой к утверждению о том, что все языки являются, по сути, креольскими языками, поскольку были подвержены значительному воздействию других языков. Но в этом случае невозможным становится использование классической древовидной классификации, поскольку каждое разветвление должно предполагать, по крайней мере, двух «родителей».

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 Вслед за Г. Шухардом и Ф. Боасом, С. Томасон и Т. Кауфман считают, что внешнее влияние возможно как в лексике, так и в грамматике. Что же касается «смешанных» языков, в том числе пиджинов и креольских языков, то они не могут быть включены в генетическую классификацию. Вместе с тем большинство языков не носят смешанного характера. Таким образом, традиционная древовидная модель остается основой сравнительно-исторической лингвистики, так как смешанные языки обычно можно отделить от генетически родственных.

Авторы выделяют два принципиально отличных случая последствий языковых контактов: заимствования и субстратные влияния и два различных механизма интерференции: интерференция в результате недостаточного усвоения языка в ситуации языкового сдвига и интерференция в результате заимствований из языка, с которым носители данного языка контактируют. Это разграничение очень важно, поскольку в ситуации языкового сдвига фонологическая и синтаксическая интерференция обычно более значительна, чем лексическая, в то время как заимствования носят по большей мере лексический характер. Принципиально важным теоретическим положением, из которого исходят авторы, является тезис о том, что при языковых контактах лингвистические факторы имеют второстепенное значение, в то время как ведущая роль принадлежит эстралингвистическим факторам. Томасон и Кауфман подчеркивают, что большинство лингвистов при рассмотрении этого вопроса исходили из существования лингвистических ограничений, регулирующих языковые процессы при контактах языков. Это характерно для таких лингвистов, как Мейе, Сепир, Якобсон, Матезиус и др. Р. Якобсон полагал, что язык заимствует только те структурные элементы из другого языка, которые отражают тенденцию его собственного развития [180, с. 241]. Аналогичную мысль относительно влияния внешних факторов на эволюцию английского языка высказывал, например, Й. Вахек [220, с. 447].

Как подчеркивают Томасон и Кауфман, одной из обсуждаемых проблем был вопрос о возможности перенесения из одного языка в другой грамматических элементов – в первую очередь морфологических [214, с. 18]. Бытовало мнение, что грамматические элементы редко заимствуются. А. Мейе считал, что грамматические заимствования возможны лишь между диалектами какого-либо одного языка Глава 1 (Мейе, 1927). У. Вейнрейх уже менее категоричен относительно невозможности грамматических заимствований (Вейнрейх, 1953). В то время как П. Мюхльхаузлер уже полагает, что при языковых контактах в первую очередь влиянию подвержена флективная и деривационная морфология [198].

Томасон и Кауфман считают, что заимствования также могут носить различный характер, в зависимости от интенсивности языковых контактов. Заимствуется в основном лексика, а при длительном контакте также структурные элементы – фонологические, фонетические, синтаксические и редко морфологические. Лексические заимствования возможны и без ситуации билингвизма. Для структурных заимствований требуется ситуация выраженного билингвизма.

В работе «Language contact, сreolization, and genetic linguistics»

приводятся различные сценарии языкового сдвига – от ситуаций, в которых не наблюдается интерференции принимающего языка, до случаев с очень значительной интерференцией [214]. Причем, чем больше число носителей, переходящих на новый язык, тем сильнее ощущается интерференция принимающего языка. Эта теория исследовалась на материале различных ситуаций языковых контактов и различных языков. Наблюдаемая при этом фонологическая и грамматическая интерференция со стороны принимающего языка получила название «наложение» (от англ. imposition) [175]. Эффект этот хорошо известен. При обучении иностранному языку родной язык «навязывает» обучаемым свои формы и модели. Обычно это касается фонетических или грамматических явлений, не встречающихся в новом для обучаемых языке, которые могут быть очень устойчивы и типологически значимы.

Важным условием языкового сдвига является также ситуация билингвизма. Н. Б. Вахтин и Е. В. Головко отмечают, что «языковой сдвиг …означает, что языковая общность отказалась от использования старого языка и перешла на новый. Этот переход на новый язык обычно (но не всегда) предполагает более или менее длительный период двуязычия» [28, с. 111].

Проблеме языкового сдвига посвящено много работ. Устойчивый интерес к этой проблеме возник в 1970-е гг. в связи с исчезновением «малых языков». Для нашего изложения интерес представляет несколько иной аспект этой проблемы. Нас интересует не только и не столько вопрос о причинах исчезновения кельтских языков на Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 территории Англии, но в большей степени вопрос о последствиях произошедшего языкового сдвига для «большого» языка – английского.

История английского языка, да и других европейских языков, иллюстрирует поразительную избирательность в подборе и в интерпретации фактов внешней истории, важных для его внутренней истории. Таким моментом является кельтское влияние на английский язык. Кельтская группа языков была наиболее распространена в древнюю эпоху: на территории современной Франции – галльский язык до завоевания Юлием Цезарем, на Британских островах – бриттский и гаэльский до завоевания германскими племенами.

В настоящее время представителями этой группы являются: ирландский, шотландский, уэльский (валлийский) языки и бретонской язык в Бретани (Франция) [132, с. 28].

Археологические данные свидетельствуют о том, что кельтские племена переселились с континента на Британские острова на 8–9 вв. раньше германских. Предполагается, что основной приток кельтского населения имел место около 500 г. до н. э., хотя первые кельты могли появиться на Британских островах и раньше. Естественно, отсутствие археологических и филологических сведений не дает возможности реконструировать сценарий культурных и языковых контактов местного и кельтского населения.

Что же касается игнорирования вопроса англо-кельтских контактов историками и филологами, то причины неразработанности этой проблематики носят как экстралингвистический, так и лингвистический характер:

«германизация» истории английского языка и ограничение поиска «кельтского» следа в английском языке лишь лексикой. Но, как постулируется в современных работах по теории языковых контактов, при определенных условиях не только слова, но все элементы языковой структуры могут быть перенесены из одного языка в другой [213, с. 10].

Устойчивость взгляда на английскую историю как на историю «германизации» Британских островов культивировалась историками и археологами до середины ХХ в. Господствовавший в ХIX в.

«англо-саксонизм» проник не только в политику, но и в область истории и филологии [191]. Поэтому тезис о незначительной роли кельтских языков в истории английского языка в период с V по VIII в. н.

э. вполне вписывался в распространявшиеся в XIX в. идеи англосаксонского (тевтонского) превосходства.

Глава 1 Широко распространенное мнение о том, что кельтское население было либо уничтожено, либо выдворено на периферию занимаемой ими территории, не давало оснований для поиска следов языковых контактов англосаксонского и кельтского населения. Таким образом, априори исключалась возможность кельтского субстрата в английском языке.

Традиционная точка зрения относительно влияния кельтских языков на древнеанглийский язык сводится к тому, что влияние это было крайне незначительным и ограничивалось небольшим числом географических названий и заимствованных слов. Такой подход характерен для известных исследователей истории английского языка. Например, О. Есперсен пишет, что лишь незначительное число кельтских слов было заимствовано английским в силу низкого престижа кельтских языков и его носителей [182, с. 39]. Этого мнения придерживаются и другие авторы [155, с. 85].

В то же время у К. Бруннера мы находим следующее высказывание: «Общепринятое до сих пор мнение, что коренное население было полностью уничтожено или изгнано на Запад, в настоящее время разделяется не всеми. Соответствующие описания у Гильдаса (гл.

24), несомненно, преувеличены; уже Беда (Hist. Eccl., 1, 15) говорит не столько об истреблении бриттов, сколько о рабстве и нищете, в которые они были ввергнуты, о бедственной жизни в лесах и горах, и о бегстве из страны. Поскольку большие пространства страны были малонаселенными, новые поселенцы находили, конечно, свободные земли; кроме того, кельты предпочитали, по-видимому, возвышенные сухие области, а германцы – земли в долинах рек… Итак, можно предположить, что бритты удержались в лесах и холмистых местностях, особенно на территориях, завоеванных позднее, и лишь постепенно смешались с германцами» [25, с. 30]. Далее Бруннер пишет, что культурные связи между германцами и бриттами первоначально, по-видимому, не были сколько-нибудь тесными. Едва ли германцы могли научиться чему-либо у крестьянского населения Британии. Да и экономические отношения на острове мало чем отличались от германских. В христианство же германцы были обращены не бриттами, а римскими и ирландскими миссионерами. В силу этого древнеанглийский язык содержит немного слов, заимствованных из кельтского, хотя уже довольно рано у германцев встречаются кельтские собственные имена, что свидетельствует о смешанных браках.

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 Немногочисленные кельтские заимствования в древнеанглийском включают топографические названия, а также несколько названий сельскохозяйственных орудий и животных. Именно это обстоятельство – незначительное число лексических заимствований – приводится обычно как доказательство невозможности и нецелесообразности поиска последствий кельтского влияния на английский язык на других уровнях языка – в синтаксисе и фонологии [228].

В целом, среди мнений по вопросу о характере и роли англокельтских контактов можно выделить три направления. Первое традиционно отрицает влияние кельтских языков на развитие английского языка на ранних этапах взаимодействия языков. Эту позицию занимает, например, О. Есперсен [62]. Второе допускает возможность этого влияния на более поздних этапах развития английского языка (XVII–XVIII вв. и позднее). Эту точку зрения разделяет, например, С. Муфвене, также в принципе не отрицающий и возможности ранних англо-кельтских контактов [196]. В его изложении речь может идти не о почти полном уничтожении кельтского населения, сведения о котором теперь часто оспариваются, а, скорее, о его маргинализации, что позволило коренному населению сохранить свой язык. Позиция автора сводится к тому, что при завоевании Британских островов англами, саксами и ютами языковые контакты победителей и побежденных были минимальными. Поэтому он не склонен объяснять последовавшие языковые изменения в ранний среднеанглийский период кельтским влиянием. Однако он полагает, что, начиная уже с XVII в., социально-экономическая ситуация привела к более равноправным англо-ирландским контактам, в том числе и языковым. Кстати, Муфвене подчеркивает, что вульгарная латынь, вытеснив кельтские языки на континенте, одержала, тем не менее, Пиррову победу, поскольку сама подверглась влиянию кельтского субстрата.

Третье направление рассматривает возможность кельтского субстрата в английском языке уже на ранних этапах взаимодействия языков [167; 222]. В последнее время появляются работы, доказывающие, что имело место «мирное взаимопроникновение романокельтской и англосаксонской культур, которое к VII в. привело к их объединению под названием «саксонской» или «английской» [185, с. 95]. Развенчан также и миф о массовом переселении англосаксов на Британские острова, которое приняло форму «этнических чисток»

местного кельтского населения, как утверждалось сторонниками Глава 1 «германского» или «тевтонского» подхода к истории Англии. Многие историки склонны теперь полагать, что имел место процесс «культурной ассимиляции» (acculturation), в результате которого язык и обычаи англосаксов постепенно стали частью обычной жизни населения Британских островов. Надо отметить, что и гипотеза кельтского субстрата в английском языке находит в последние годы все больше сторонников среди лингвистов, полагающих, что, хотя «… прямых доказательств этого нет, есть много косвенных свидетельств правдоподобности подобного сценария, поскольку развитие теории языковых контактов и представление о том, что происходит в процессе языкового сдвига, в частности в отношении структурных (синтаксических) заимствований, намного расширилось» [154, с. 302].

Все больше работ свидетельствуют о том, что следы кельтского влияния обнаруживаются в английском не в области лексики (или фонологии), как ожидалось, а в области грамматики. Оживление интереса к проблеме кельтского влияния в области английского синтаксиса и фонологии произошло в 1990-е гг. [203], хотя первые исследования, посвященные субстратным влияниям в английском языке появились значительно раньше – в начале прошлого века [206].

Как отмечает А. И. Фалилеев, англосаксонский диалект образовался на Британских островах в результате контактов с диалектами бриттской группы новокельтских языков [130]. Новокельтские языки подразделяются на две группы – гойдельскую (ирландский, шотландский, мэнкский) и бриттскую (валлийский, бретонский, корнский, и кумбрийский). Взаимоотношения между этими двумя группами языков, как и отношения их к так называемым континентальным кельтским языкам, остаются в центре дискуссий. В последние годы ХХ в. все большее распространение начало получать разделение кельтских языков на островные и континентальные. Структурные различия между гойдельским и бриттским, с одной стороны, и континентальными, с другой, весьма значительны. Поиск причин этих различий в плане действия субстрата или параллельного развития не теряет своей актуальности.

История бриттского языка подразделяется традиционно на два этапа – ранний и поздний, «водоразделом» между ними является англосаксонское завоевание.

Одним из ключевых вопросов, по которому нет единства взглядов среди сторонников кельтского субстрата, является вопрос о временных рамках языкового сдвига.

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 Ряд исследователей, в частности М. Филппула, Ю. Клемола и Х. Питканен, склонны считать, что на Британских островах после короткого этапа билингвизма произошел быстрый и достаточно глубокий языковой сдвиг, в котором участвовала многочисленная группа населения, что и повлекло за собой недостаточное усвоение нового языка [167, с. 7]. В результате, имела место сильная интерференция кельтских языков на фонологическом и синтаксическом уровнях. При этом в подтверждение своей точки зрения они ссылаются на работу С. Томасон и Т. Кауфман, описавших ситуацию быстрого языкового сдвига и его последствия [214, с. 42].

Другие исследователи полагают, что процесс этот носил постепенный характер. Этой точки зрения придерживается и К. Бруннер [25, с. 30].

H. Б. Вахтин и Е. В. Головко по этому поводу пишут: «Языковой сдвиг может быть медленным (сотни лет), быстрым (три – четыре поколения и катастрофическим (одно – два поколения)… Примером медленного сдвига могут служить кельтские языки в Великобритании» [28, с. 32].

Х. Тристрам в одной из своих работ высказывает мнение, что коренное население Британских островов постепенно в течение двух веков овладевало языком завоевателей как вторым языком, в результате чего наблюдалась интерференция на фонологическом и синтаксическом уровнях [217, с. 12–13]. По мнению Х. Тристрам, ситуация англо-кельтских языковых контактов включала два этапа: первый может быть охарактеризован как «языковой сдвиг с незначительной интерференцией», который происходил в V–VII вв. н. э. Второй этап последовал вслед за языковым сдвигом и имел форму продолжительных взаимных языковых контактов. Анализируя теории, приводимые для объяснения изменений строя древнеанглийского языка, Х. Тристрам [218, с. 97] заключает, что три из них предлагают внутриязыковые сценарии: теория «прерывистого равновесия» Р. Диксона, традиционная теория редукции безударных гласных и теория избыточных окончаний (структурная грамматика древнеанглийского языка Пилча). Но ни одна из этих теорий, по мнению автора, не дает исчерпывающего объяснения имевшим место языковым изменениям. Такое объяснение может дать лишь теория языковых контактов, в частности гипотеза кельтского субстрата. Как показывают проведенные исследования, грамматические инновации, касающиеся Глава 1 имени существительного в английском языке, появлялись в основном на Севере, где, помимо кельтского влияния, ощущалось влияние и датского языка (морфологическое упрощение в ситуации креолизации). Эти инновации включали неизменяемое существительное, местоимение, прилагательное, фиксированный порядок слов. Изменения же в глаголе происходили на юго-западе и связаны, прежде всего, со становлением продолженного вида и перифрастического DO, которые возникли в результате кельтского влияния.

Г. Джерман также склонен полагать, что переход на английский язык кельтского населения был постепенным и, возможно, продолжался в течение нескольких веков [171].

Еще одним спорным моментом теории языкового сдвига, который имел место на Британских островах, является вопрос о том, когда последствия кельтского субстрата в области синтаксиса проявились в английском языке. Произошло это не в древнеанглийский период, как можно было ожидать, а в среднеанглийский период.

Собственно в этом и заключается одно из основных возражений противников этой точки зрения. Однако Ю. Клемола [183, с. 207] подчеркивает, что принципиальная возможность временного разрыва в несколько веков – между началом языкового контакта и первым письменным свидетельством этого контакта – была показана на примере доказательства кельтского происхождения продолженного вида в английском (И. Дал, 1952). В качестве объяснения временного разрыва приводится факт значительного расслоения англосаксонского общества, что замедлило процесс проникновения кельтицизмов в стандартный английский язык. Сам же языковый сдвиг, по мнению автора, мог быть и быстрым.

В этой связи интересна точка зрения Х. Тристрам о существовании нескольких вариантов древнеанглийского языка. По мнению Тристрам, существовал письменный вариант (OE w), язык высших слоев общества, который искусственно поддерживался в неизмененном виде в течение нескольких веков и отличался от разговорного языка элиты (OE h). Последний в свою очередь отличался от разговорного языка большинства населения, включая ассимилированных кельтов и скандинавов. Истоки же среднеанглийского языка следует искать не в разговорном языке, возникшем после норманнского завоевания, а, скорее, в разговорном языке, сформировавшемся вскоре после англосаксонского завоевания [218, с. 87].

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 Что касается влияния французского языка, то, как полагает Х. Тристрам, норманское завоевание (1066) не оказало влияния на развитие аналитических тенденций в английском языке и было событием политическим, а не лингвистическим [218]. Французский язык становится государственным языком Англии и языком высших слоев английского общества, что обусловило большое число французских заимствований в английском языке. Некоторые исследователи отмечают, что около семидесяти процентов лексического состава английского языка имеют латинские или французские корни (Lutz Angeliка, 2000).

Согласно концепции Т. Веннеманна, английский язык – это германский язык, который подвергся влиянию французского суперстрата. Как отмечает А. Я. Шайкевич [140, с. 229], «некоторые лингвисты наряду с этим термином «субстрат» пользуются термином «суперстрат», употребляя последний в тех случаях, когда побежденный язык принадлежит народу-завоевателю, а победивший язык – побежденному населению». В то же время в том, что касается грамматического строя английского языка, по мнению Веннеманна, английский язык испытал на себе влияние двух субстратов – сначала семитского, а затем кельтского. Этим и объясняется то, почему островные кельтские языки манифестируют неиндоевропейские черты. В результате этих влияний и благодаря ряду внешних историко-политических факторов, этот генетически германский язык приобрел статус первого в истории глобального lingua franca [223].

Ряд исследователей, в частности Х. Тристрам, считают, что уже подвергшиеся значительной аналитизации кельтские языки оказали влияние на английский в плане «стирания окончаний». Однако кельтское влияние на процесс аналитизации английского языка этим не ограничивается. Число возможных грамматических кельтицизмов в английском языке, приводимых рядом лингвистов, достаточно велико (Preusler 1956; Viser 1955). Так, Д. Уайт [226, с.

169–170] приводит следующий список:

1. invariable article;

2. invariable adjective;

3. loss of case;

4. loss of grammatical gender;

5. semi-emphatic auxiliary;

6. loss of present participle, use of gerund as participle;

7. gerundial progressive;

Глава 1

8. pluperfect as conditional (if I had known…);

9. consecutive gerunds (he got up, walking out of the door and driving off in her car);

10. zero-relative (the man I know…, the question I am looking into..);

11. gerunds with subjects as non-nite propositions ((for) me to say that would surely not go over well, Kabul falling so soon was not expected, she did not like him saying that);

12. gerunds as result clauses (he arrived at last, to nd her gone);

13. gerunds with «without» as negative clauses (without understanding the situation, he plunged right in);

14. gerunds as adjectives (spending silver);

15. syntactic segregation of afrmative versus negative/interrogative sentences;

16. BE with motion-verb to mean «become», no equivalent of German warden;

17. 2 BE verbs (OE, Tolkien 1963);

18. forms of BE (Northumbrian OE, Tolkien 1963);

19. habituals (grammaticalization of used to and the simple present);

20. double-negative (OE, non-standard);

21. Northern Subject Rule;

22. SW pronominal on (Klemona forthcoming);

23. SW limited gender (Klemona forthcoming);

24. internal possession (you hit my car rather than you hit to me my car);

25. differentiation of article and demonstrative (separation of the versus that);

26. absence of verb nal rules;

27. relative rarity of compounding in derivation;

28. clefting (it was Friday I saw you);

29. non-case control of pronouns (it’s me, me and her were both there), Pronoun Exchange (Klemona forthcoming);

30. absence of distinction between singular and plural in strong verbs;

31. reduction of personal endings;

32. re-classing of strong verbs as weak;

33. absence of inherited reexive pronoun in /s-/;

34. development of new reexive pronouns with noun meaning «self»;

35. compound reexive possessive (my own, etc.);

36. absence of true reexive verbs;

37. absence of generic pronoun (no colloquial equivalent of Fr. on, OE and Ger. Man);

38. post-posed prepositional phrases («the man in the toga»);

39. pronominal «one» (I like the black ones);

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 possessive pronouns (these are mine, i.e. «my ones»;

40.

prepositional verbs (give up, Tristram 1999);

41.

tag questions (…isn’t he?) and sentence-fragment answers (he is);

42.

verb-subject order in verbs of saying (…said he);

43.

local supplementation of demonstratives (this here, that there, nonstandard);

45. singular nouns with numbers;

46. counting by scores (non-standard);

47. use of word meaning «and» as subordinating conjunction (…and her with three children);

48. use of «get» to form passives (the food is getting heating, nonstandard);

49. no mandatory complementizer «that»;

50. apocope, no nal devoicing;

51. inter-dental fricatives;

realization of /r/ (Tristram, 1995a).

52.

Кельтский субстрат позволяет объяснить и столь характерное для английского языка явление, как номинализацию или именной сдвиг (noun centredness). Так, А. В. Десницкая пишет: «Употребление именных предложений в древнеирландском не противоречит в принципе закономерностям строя индоевропейских языков, но представляет собой тот архаичный тип предложения, который постепенно исчез в большинстве индоевропейских языков (в некоторых из них оставшись в ничтожных размерах), а в кельтских языках сохраненные во всем своем разнообразии необычные для индоевропейских разнообразие и частота употребления глагольных имен, выступающих в синтаксической функции подлежащего, прямого дополнения, обстоятельства и определения. Как отмечает В. Н. Ярцева («Древнеирландский язык и другие»), “глагольное имя, являясь обстоятельством в простом предложении, настолько тесно связывается по смыслу с личной формой глагола, что становится как бы частью единого целого”, т. е., иначе говоря, делается компонентом сложной глагольной формы, например: был без прихождения = не пришел; были при питье = пили» [50, с. 263–264].

Исследования последних лет подчеркивают, что повышение роли герундия и инфинитива как средств предикации началось на юго-западе, в ареале кельтского влияния [226, с. 169]. Примеры этой формы именного сдвига – использование неличных форм глагола – в современном английском языке хорошо известны.

Глава 1 Другой характерной чертой кельтских языков, как отмечают Г. Льюс и Х. Педерсен, является сочетание глагола do с отглагольным существительным [81, с. 136]. Подобное явление получило распространение и в английском языке, например: to do the asking.

Английский язык – единственный германский язык, в котором имеется не только глагольная, но и именная субституция. Поэтому особый интерес представляет тот факт, что в списке возможных кельтицизмов в английском языке, помимо конструкции с перифрастическим do, фигурирует также конструкция со словом-заместителем one – «I like the black ones» [226, с. 170]. Таким образом, можно предположить, что не только глагольная, но и именная субституция в английском является результатом кельтского влияния. Эта внутриструктурная особенность английского языка, отличающая его от других германских языков – развитие слов-заместителей do / one, была востребована на новом витке аналитизации английского языка.

Гипотеза кельтских корней глагольной и именной субституции в английском языке (do & one), проложившей дорогу дальнейшей аналитизации английского языка – это еще одно доказательство важной роли языковых контактов в циклическом движении языков от синтетического строя к аналитическому. При этом нисколько не умаляется значение контактов со скандинавскими диалектами в конце древнеанглийского периода, которые значительно способствовали утрате окончаний в английском языке. Это явление иногда характеризуется как реконвергенция [226, с. 155], при которой происходит смешение не языков, а диалектов, что в результате ведет к упрощению. Скандинавское завоевание (Х–ХI вв.) и последующее этому время характеризуются интенсивными контактами англосаксов и скандинавов, что не прошло бесследно и для лексического состава английского языка.

Однако, по мнению С. Томасон и Т. Кауфман, контакты со скандинавскими языками не могли оказать влияния на изменение строя английского языка в силу значительной схожести этих языков [214, с. 302]. Ко времени установления этих контактов процесс изменений в английском языке в сторону упрощения грамматики уже начался, и они лишь усилили эту тенденцию.

Английский язык по ведущей типологической тенденции является языком аналитическим, т. е. реализующим принцип раздельности выражения лексического и грамматического значений, который является основной тенденцией эволюции его грамматического строя в рамках морфологической классификации языков. Но о силе Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010 аналитических тенденций в английском языке нельзя судить, не учитывая возможности перераспределения типологической нагрузки на лексическую систему. Тот же принцип «раздельности выражения лексического и грамматического значений» можно рассматривать и как ведущую тенденцию развития его лексической системы, если сфокусировать внимание на отделении лексического значения от грамматического. Важно при этом подчеркнуть, что основная, ведущая типологическая тенденция языка, эволюционирующего от флективного (синтетического) типа к аналитическому, остается неизменной. Таким образом, раздельность выражения лексического и грамматического в слове может достигаться как путем отделения грамматического значения от лексического, так и путем перераспределении части лексического значения на контекст за счет использования широкозначной лексики (слов с «вынутыми» лексическими значениями). В этом принципиальное отличие данного подхода от констатаций последствий перестройки английской грамматики (морфологии) на других уровнях языка, в том числе и на лексическом.

Возможность своеобразного преломления принципа аналитизма в лексической системе, кстати, вполне согласуется с более широкой трактовкой понятия «тип», получающей распространение в последнее время.

Сторонники такого подхода отмечают, что понятие грамматический строй и тип языка не тождественны, что тип языка – более широкое и объемное (родовое) понятие, так как включает как присущие группе языков типичные грамматические характеристики (морфологические и синтаксические), так и формы организации понятийного содержания в лексике, а также общие закономерности [142, с. 138].

CПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Ажеж К. Человек говорящий: Вклад лингвистики в гуманитарные науки: пер. с фр. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 304 с.

2. Александер К. Куда вели эти врата. Камни Стоунхенджа заговорили // National Geographic. Россия. – Июль 2008. – С. 60–79.

3. Алексеев М. Е. К понятию импликации в теории эргативности // Язык:

теория, история, типология ; под ред. Н. С. Бабенко. – М.: Эдиториал УРСС, 2000. – C. 274–279.

4. Алпатов В. М. Актуально ли учение Марра? // Вопросы языкознания. – 2006. – № 1. – C. 3–15.

5. Алпатов В. М. История лингвистических учений. – М.: Языки славянской культуры, 2005. – 368 с.

6. Амирова Т. А. Из истории лингвистики ХХ века. Структурно-функциональное языкознание (истоки, направления, школы): учебное пособие. – М.: МГЛУ, 2000. – 105 с.

7. Амосова Н. Н. К вопросу о лексическом значении слова // Вестник ЛГУ.

1957. – № 2. – С. 152–168.

8. Амосова Н. Н. Основы английской фразеологии. – Л.: ЛГУ, 1963. – 206 с.

9. Аполлова М. А. О системном подходе к языку // Тетради переводчика. – Вып.10. – М.: Международные отношения, 1973. – С. 14–29.

10. Апресян Ю. Д. О семантической непустоте и мотивированности глагольных лексических функций // Вопросы языкознания. – 2004. – № 4. – C. 3–18.

11. Аракин В. Д. История английского языка: учебное пособие. – 2-е изд. – М.: ФИЗМАТЛИТ, 2001. – 272 с.

12. Аракин В. Д. Отпадение конечного [] и изменение типологии английского языка // Теория языка. Англистика. Кельтология. – М.: Наука, 1976. – С. 155–162.

13. Аракин В. А. Сравнительная типология английского и русского языков:

учебное пособие для студентов пед. ин-тов по спец. № 2103: иностранные языки. – Л.: Просвещение, 1979. – 259 с.

14. Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл: логико-семантические проблемы. – М.: Едиториал УРСС, 2005. – 382 с.

15. Бархударов Л. С. и др. Английский язык // Языки мира: Германские языки. Кельтские языки. – М.: Academia, 2000. – C. 43–87.

16. Бархударов Л. С. Очерки по морфологии английского языка. – М.: Высшая школа, 1975. – 156 с.

17. Бархударов Л. С. Язык и перевод. – М.: Международные отношения, 1975. – 237 с.

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010

18. Бенвенист Э. Классификация языков // Новое в лингвистике. – Вып. III. – М.: Иностранная литература, 1963. – C. 36–65.

19. Березко М. Д. Функционирование субстантивных заместителей в современном английском языке (на материале указательного местоимения that и имен существительных широкой семантики): дис. … канд.

филол. наук. – М., 1988. – 211 с.

20. Беркнер С. С. Проблемы развития разговорного языка в ХVI–XX вв. – Воронеж: Изд-во ВГУ, 1978. – 230 с.

21. Блох М. Я., Лотова И. С. Широкозначное существительное thing в структуре предложения // Исследования лексической сочетаемости в английском языке. – М.: Изд-во МГПУ, 1980. – C. 161–176.

22. Блумфильд Л. Язык. – М.: Прогресс, 1968. – 606 с.

23. Большой англо-русский словарь / под ред. И. Р. Гальперина. – М.: Советская энциклопедия, 1972. – 1684 с.

24. Бочкарев А. Е. Эпистемологические аспекты значения. – Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2007. – 224 с.

25. Бруннер К. История английского языка: в 2 т. – 2-е. изд. / пер. с англ.;

под ред. и с предисл. Б. А. Ильиша. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 720 с.

26. Бурлак С. А., Старостин С. А. Сравнительно-историческое языкознание: учебник для студ. высш. учеб. заведений. – М.: Академия, 2005. – 432 с.

27. Варгина Н. В. Развитие конструкций с предметным замещением в английском языке // Очерки по историческому синтаксису германских языков. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1991. – 166 с.

28. Вахтин Н. Б., Головко Е. В. Социолингвистика и социология языка. – СПб.: Изд-во Европ. университета в СПб., 2004. – 336 c.

29. Вахтин Н. Б. Языки народов Севера в ХХ веке. Очерки языкового сдвига. – СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2001. – 337 с.

30. Вежбицкая А. Семантика грамматики. Обзор. – М.: Инион РАН, 1992. – С. 34–41.

31. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание / пер. с англ. ; отв. ред., сост.

М. А. Кронгауз ; вступ. ст. Е. В. Падучевой. – М.: Русские словари, 1996. – 412 с.

32. Вейхман Г. А. Новое в грамматике современного английского языка. – М.: Астрель: АСТ, 2002. – 544 с.

33. Виноградов В. А. Лексическое и грамматическое в языке аналитического строя // IV Международная конференция по языкам Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии и Западной Африки. 17–20 сентября 1997 г.:

тез. докл. – Ч. I. – М.: Изд. Центр ИСАА при МГУ. – С. 44–45.

Cписок литературы

34. Виноградов В. А. Функционально-типологические критерии и генеалогическая классификация языков // Теоретические основы классификации языков. Проблемы родства. – М.: Наука, 1982. – С. 258–312.

35. Винокурова Л. П. Трудности английского языка для русских: пособие для учителей средней школы. – М. ; Л.: Гос. Учебно-педагогическое изд-во Министерства просвещения РСФСР, 1948. – 168 с.

36. Виссон Л. Русские проблемы в английской речи. – М.: Р. Валент, 2003. – 190 с.

37. Воронцова Г. Н. Очерки по грамматике английского языка. – М.: Изд-во литературы на иностранных языках, 1960. – 397 с.

38. Гак В. Г. К проблеме гносеологических аспектов семантики слова // Вопросы описания лексико-семантической системы языка: тез. докл.

МГПИИЯ М. Тореза. – Ч. 1. – М., 1971. – С. 95–98.

39. Гак В. Г. Логические основы развития значений слов в родственных языках // Сравнительно-историческое и общее языкознание: сборник статей в честь 80-летия В. А. Кочергиной ; под ред. И. И. Богатыревой и В. К. Казаряна. – М.: Добросвет, 2004. – 224 с.

40. Гак В. Г. Сравнительная типология французского и русского языков:

учебное пособие для студентов фак. и ин-тов ин. яз. – Л.: Просвещение, 1976. – 293 с.

41. Галь, Нора. Слово живое и мертвое: от «Маленького принца» до «Корабля дураков». – 5-е изд., доп. – М.: Междунар. отношения, 2001. – 368 с.

42. Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Активная типология праиндоевропейского языка // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. – Т. 43. – № 1. – 1984. – С. 13–21.

43. Городецкий Б. Ю. К проблеме семантической типологии. – М.: Изд-во МГУ, 1969. – 569 с.

44. Городецкий Б. Ю. Прикладные аспекты семантической типологии языков // Типы языковых общностей и методы их изучения: тез. III Всесоюзная конф. по теор. вопросам языкознания. – М.: МГПИИЯ им. М.

Тореза, 1984. – С. 47–49.

45. Гринберг Дж. Антропологическая лингвистика. Вводный курс. – М.:

УРСС, 2004. – 224 с.

46. Гулыга Е. В. Aвтосемантия и синсемантия как признаки смысловой структуры слова // Филологические науки. – 1967. – № 2. – С. 62–72.

47. Гухман М. М. Историческая типология и проблема диахронических констант. – М.: Наука, 1981. – 248 c.

48. Денисенко В. Н. Семантическое поле как функция // Филологические науки. – 2004. – № 2. – С. 44–52.

49. Десницкая А. В. К вопросу о соотношении агглютинации и флексии // Морфологическая типология и проблема классификации языков – М.– Л.: Наука, 1965. – С. 103–107.

Вестник МГЛУ. Выпуск 19 598 / 2010

50. Десницкая А. В. К изучению исторических проблем кельтологии // Теория языка. Англистика. Кельтология. – М.: Наука, 1976. – С. 251–265.

51. Десницкая А. В. Сравнительное языкознание и история языков. – 2-е изд., испр. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 352 с.

52. Джоламанова Б. Д. Имя существительное с широким значением в лексической системе современного английского языка: дис. … канд. филол.

наук. – М., 1978. – 189 с.

53. Дьяконов И. М. Афразийские языки [Введение] // Языки Азии и Африки.

IV. – Кн. 1. Афразийские языки: семитские языки. – М.: Наука, 1991. – С. 5–69.

54. Дьячков М. В. Креольские языки. – М.: Наука, 1987. – 105 с.

55. Есперсен О. Философия грамматики. – 2-е изд. – М.: Едиториал УРСС, 2002. – 408 с.

56. Жирмунский В. М. Об аналитических конструкциях. Аналитические конструкции в языках различных типов. – М.–Л.: Наука, 1965. – С. 5–57.

57. Жирмунский В. М. О границах слова // Морфологическая структура слова в языках различных типов. – М.–Л., Изд-во АН СССР, 1963. – С. 6–33.

58. Зализняк Ан. А. Многозначность в языке и способы ее представления. – М.: Языки славянских культур, 2006. – 671 с.

59. Зеленецкий А. Л., Монахов П. Ф. Сравнительная типология немецкого и русского языков: учебное пособие для студентов пед. ин-тов по спец.

№2103 «Иностранные языки». – М.: Просвещение, 1983. – 240 с.



Pages:   || 2 |
Похожие работы:

«московский государственный университет путей сообщения _ (МИИТ)_ Кафедра «Политология и социальные технологии» Г.С. Андрияш Методические указания, краткие консультации и планы практических занятий по курсу «Исто...»

«АННОТАЦИЯ к рабочей программе учебной дисциплины ИСТОРИЯ 1. Цели освоения дисциплины Целями учебной дисциплины «История» являются: формирование у студентов комплексного представления о социально-историческом своеобразии России, е...»

«B.B. КОСАРЕВ От язычества к монотеизму Исключительно интересный этап эволюции человеческого сознания связан с историей появления монотеизма, или концепции единобожия, первоначально возникшей в тот период истории Египта, который известен как Новое царство. Этот период пришел на смен...»

«ПЛАНЫ БОЛЬШОГО ТЕАТРА НА 239-Й ТЕАТРАЛЬНЫЙ СЕЗОН ОПЕРА ПРЕМЬЕРЫ Петр Чайковский «Орлеанская дева» К 175-летию композитора Историческая сцена 26 сентября 2014 г. Концертное исполнение Дирижер – Туган Сохиев Сергей Баневич «История Кая и Герды» (музыкальная редакция 1996 г.) Новая сц...»

«ИСТОРИЯ СОВРЕМЕННОСТИ Переходы от авторитарных режимов Российское общество, делающее очередную попытку перехода к демократии, оказалось перед лицом множества конфликтов, противоречий, потрясений, с неизбежностью сопровождающих этот процесс. Непривычность для большинства населения новой социальной среды, возникающий...»

«УДК 821.161.1 + 82-1 М. Ф. Климентьева Томск, Россия «В РУССКОМ ВКУСЕ ПОВЕСТЬ ДРЕВНЯЯ»: МИФОЛЕГЕНДАРНЫЕ СЮЖЕТЫ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX ВЕКА Рассматриваются сюжеты из древней русской истории, положенные в основу значительного числа разножанровых произведений русской романтической литерат...»

«Левин Ярослав Александрович ФБР И ВНУТРЕННЯЯ БЕЗОПАСНОСТЬ США В 1908 – 1941 ГГ. Специальность: 07.00.03 – всеобщая история Диссертация на соискание учёной степени кандидата исторических наук Научный руководитель доктор исторических наук, доцент С.О....»

«ОЦЕНКИ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА АРМЯНСКОЙ ПОЭЗИИ ВЕК СПУСТЯ МАГДА ДЖАНПОЛАДЯН В истории армяно-русских литературных связей совершенно особое место занимает армянское брюсоведение. Оно зародилось еще в процессе создания антологии «Поэзия Армении», про...»

«ISSN 2227-61 65 М.Ф.Казючиц кандидат философских наук, заведующий кафедрой истории и философии науки ФГБОУДПО «Академия медиаиндустрии», преподаватель РГГУ paideya@rambler.ru ЭСТЕТИК...»

«Владимир Рудольфович Соловьев Русская рулетка. Заметки на полях новейшей истории Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=157654 Русская рулетка. Заметки на полях новейшей истории / Владимир Соловьев.: Эксмо; Москва; 2011 ISBN 978-5-699-514...»

«РЕЦЕНЗИИ 207 Лубоцкая Анна Сергеевна*, научный сотрудник Центра евроатлантических исследований РИСИ, кандидат исторических наук. Сотрудничество или обособленность? Возможен ли союз США, ЕС и России для...»

«Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вернадского Серия «Исторические науки». Том 27 (66), № 1. 2014 г. С. 47–55. УДК 622.33(477):930 СОВРЕМЕННАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ УГОЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ДОНБАССА КОНЦА XIX – НАЧАЛА ХХ ВЕКА Марциновский П. Н. Таврический национальный...»

«И. В. Имаева Башкирский государственный педагогический университет им. М. Акмуллы Концепция истории русской фабулистики у Р. Г. Назирова и некоторые проблемы изучения фольклорно-литературных связей Устное и письменное искусства слова живут и развиваются в постоянном взаимодействии, стимулируют и обогащают друг друга....»

«Возраст 7-8 лет Год обучения – второй Цикл № 6 Избери доброе Урок № 31 Дата_ Тема: Помочь детям понять, что недовольство – нехорошее Цель: чувство, а Бог желает, чтобы мы были радостными Библейский источник: Иона 4:6-11; Филиппийцам 4:4; 1Фе...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» Кафедра истории отечественного и зарубежного искусства Кафедра теории искусства и культурологии ИСТОРИОГРАФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИИ ИСКУССТВА 031500.68...»

«КРАЕВЕДЧЕСКИЙ БЮЛЛЕТЕНЬ Общество изучения Сахалина и Курильских островов СОДЕРЖАНИЕ Сахалинский областной краеведческий Сахалинская и Курильская историческая библиотека музей Крюков Д. Н. Гражданское управ­ ление на Южном Сахалине и Ку­ рильских островах в 1945—1948 гг. Воспоминания. (Окончание).. 3 Сахалинский Стат...»

«Абитов Ильдар Равильевич АНТИЦИПАЦИОННАЯ СОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ В СТРУКТУРЕ СОВЛАДАЮЩЕГО ПОВЕДЕНИЯ (В НОРМЕ И ПРИ ПСИХОСОМАТИЧЕСКИХ И НЕВРОТИЧЕСКИХ РАССТРОЙСТВАХ) Специальности: 19.00.01 – общая психология, психология...»

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М. В. Ломоносова ГЕОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Кафедра кристаллографии и кристаллохимии Курсовая работа Студентки 105 группы Радченко Кристины Андреевны Выращивание кристаллов алмаза Научный руководитель: к.х.н. Волкова Е.А. Москва Введение3 Глава 1. История 4 Глава 2. С...»

«ВЕСТНИК ТОМСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА 2010 История №3(11) УДК 94(470) И.С. Соловенко «РЕЛЬСОВАЯ ВОЙНА» В КУЗБАССЕ В 1998 г.: ЭТАПЫ, ОСОБЕННОСТИ И РЕЗУЛЬТАТЫ* Показан один из драматических этапов в протестном движении Кузбасса во время перехода к рыночным отношениям. Выделены этапы, особенности и результаты участия...»

«Научно-исследовательская работа Богатырские традиции Древней Руси Выполнил: Шиненко Кирилл Дмитриевич учащийся 7 класса Муниципального автономного общеобразовательного учреждения «Средняя общеобразовательная школа №18», г.Златоуст Руководитель: Панцерная Светлана Геннадьевна учитель истории и обществознания, М...»

«ЧУРАКОВА ГАЛИНА БОРИСОВНА ОРГАНИЗАЦИЯ ПРОФИЛЬНОГО ОБУЧЕНИЯ ШКОЛЬНИКОВ НА ОСНОВЕ ГЕНДЕРНОГО ПОДХОДА Специальность 13.00.01 – общая педагогика, история педагогики и образования АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата педагогических наук Ижевск – 2007 Работа выполнена в ГОУ ДПО «...»

«Наталья Харитонова, «Банк низкообогащенного урана МАГАТЭ в Казахстане: новые возможности и перспективы регионального сотрудничества», Ядерный контроль. Выпуск #13 (472),, ноябрь 2015 Банк низкообогащенного урана МАГАТЭ в Казахстане: новы...»

«ЛЕТОПИСЬ РЕВОЛЮЦИИ ЖУРНАЛ ПО ИСТОРИИ КП(б)У И ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ НА УКРАИНЕ 1 (16) № ЯНВАРЬ — ФЕВРАЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ [ 9 : 3 2 3. 2 (4 7 ) (0 3 ) ( 4 7. 7 1 4 ) = 9171 ] Первая типография Госиздата Украины имени Г. И. Петровского 1 Харьков Т и р а ж 4 5 0 0 экз. З а к а з № 1055 У к р г о л о в л іт № 564 Содерж...»










 
2017 www.pdf.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - разные матриалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.